— И в чем же дело?
— В том, что он вчера Максу сказал дословно: вези в отцову хату и запри пока. Вот в чем дело.
— Блядь!
— Я на посту был, как обычно. А они особо не стеснялись.
— Да твою ж мать! — психанул Назар и долбанул со всей дури по рулю. Ладони ошпарило. Пальцы снова сомкнулись на коже руля. А он еще нес какой-то бред про полпроцента и Милане — о том, что для Стаха слишком, а что — нет. Ведь до последнего надеялся, что дядька ни при чем!
Даже только что, в гостиной, когда Стах говорил о Милане гадости, будто стремясь посильнее ее очернить, хотя за всю прошедшую жизнь — лишь раз, много лет назад, когда попросил помочь найти. И черта с два сегодня это обида за «любимого» племянника, которого обманули.
— Спокойно, Кречет. Голова тебе сейчас нужна холодная.
Холодная. Где ее взять, холодную?
Впрочем, пока ехали, пусть и недолго, с каждой преодоленной сотней метров, он все сильнее трезвел. Понимал, что приходит в себя. Что внутри — все укладывается в простую формулу понимания мира, в котором Шамрай — убийца, сделавший и из него преступника. А теперь похитивший чужого ребенка, тогда как свой — едва выжил. Есть люди, неспособные каяться. Стах — из них.
Матери — нет. Стах — мерзавец. Летнее цветенье — душит.
Ничего от прошлого не осталось. Только спасти бы мелкого. Или мелкую.
За окном была совсем чернота, когда они доехали до урочища, за которым начиналась очередная лесополоса. Там и стояла старая хата Петра Никоряка и его семейства. Отец его лесничим был, хату свою в гущине лесного массива отгрохал, от него она осталась, сам Петро Панасович, сколько ни зарабатывал, все спускал, а ведь на янтаре в свое время заработки у него были хорошие, но все как сквозь пальцы вода. Потому и жили они не в городе, а на отшибе, вдали от людей.
Сейчас от окна их лился неясный свет. Назар глубоко вдохнул. Быстро глянул на Костю и сказал:
— Если ты не хочешь мелькать, то в машине сиди.
— Да я уже влез по самое, — хмыкнул тот. — Мне девку жалко, а уж тебе-то, должно быть, подавно.
На это Назар не ответил. Вышел из авто и направился к воротам. Костя семенил рядом, сунув руки в карманы ветровки. Калитка, как водится, держалась на честном слове, с ней расправились быстро. Псина в будке лениво гавкнула. А вот в двери уже пришлось стучать.
Открыли им не сразу. Сначала за дверями было тихо. Потом послышалось какое-то шуршание, будто крыса в подполе скреблась, а уж после из-за по-прежнему закрытой двери раздался негромкий, хорохорящийся человеческий голос:
— И кого это лесовик принес на ночь глядя?
— Шамрай это. Открывайте.
Несколько мгновений на околице леса стояла тишина, слышно было только дыхание и стук сердца, отсчитывающий эти мгновения. Наконец, засов скрипнул, дверь отворилась и в проеме показалась Никорячиха, подслеповато щурящаяся на здоровенную фигуру Назара и еще одну, мужскую, маячившую в полумраке за его спиной.
— Ну и шо тебе дома не сидится в такую пору? — спросила она незваного гостя.
— Я за ребенком приехал, Стах велел забрать, — уверенно и спокойно ответил ей Назар. Будто это не он пятнадцать минут назад огнем полыхал.
— А-а-а… — протянула женщина и вдруг изменила тональность звука. — А Петро Панасович ничего не казал мне за то.
— А сам Петро где?
— А то ты сам не знаешь, Назар Иванович, — хмыкнула хозяйка. — На канаве. Янтарь моет.
— Ясно. Ладно, дитё где? — спросил он и ни одна мышца на лице не дернулась.
— Ну то наверху, Назар Иванович. Не обижали его. Кормили, кофе привезли из города — он просил. Привычный, наверное, городской, — тарахтела Никорячиха, впуская Назара в дом. — Ты так Станиславу-то и перекажи: мальца Никоряки не обижали, все как он велел!
Он. Привычный. Городской. Мальчик. Значит, это, по крайней мере, мальчик.
— Он что? Еще и кофе заказывал? — почему-то усмехнулся Назар, шагая по дому следом за теткой.
— Та не, — открестилась она, тяжело топая по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, — спросил просто. А нам что? Не сложно, коли спросил.
— Сейчас спит?
— Ну откуда мне знать, — пожала плечами хозяйка. — Мужик мой уходил — глянул, велел осторожничать. Ну так я-то по хозяйству, да сверху тихо было. Може, и спит, сморило на ночь.
— Ясно, — они встали перед дверью, за спиной на лестнице замер напряженный Костя. Назар и бровью не вел. Был сконцентрирован только на том, чтобы поскорее и как можно безопаснее забрать ребенка. — Ну открывай. Мы его заберем да поедем.
Баба кивнула, вынула из передника ключ и пошебуршала им в замке.
— Та забирайте! Нам же спокойнее будет, — пробухтела она, распахивая скрипнувшую дверь.
Но Назар ее уже не слушал. Он стремительно влетел в темную комнату, в лицо ему ударило пахну́вшим потоком воздуха. Сквозняк. Окно настежь, а в него — только молочно-сизое небо.
— Свет у вас где? — спросил он.
Кто-то щелкнул выключателем, тускло осветив помещение. Старый шкаф. Стул. Кровать. Застеленная, как учат, начиная с детсада.
— Что за дерьмо? — срывающимся голосом выпалил Шамрай. — Куда парня дели?
— Шо? — спросила Никорячиха, ошалело оглядываясь. — А где ж этот вертихвост, а? Тут был! Вот тебе крест, Назар Иванович — был!
— Да твою ж мать! — зарычал Назар и бросился к окну. Ну, конечно. Конечно. Вот же дерево, ветки почти до самой стены. Охрененно, бл*! — Кость, осмотри двор, Никорячиху не выпускать. Я пошел в лес.
— Как это не выпускать? За что же это?! Я же не сделала ничего, людоньки! — запричитала хозяйка дома, но никто внимания на нее уже не обращал.
— Думаешь, чухнул в чащу?
— Ну а куда? Тут больше некуда. Кругом этот чертов лес!
— Грунтовка еще.
— Чтоб на кого напороться? Вряд ли. Фонарь есть?
— А? — подала голос Никорячиха.
— Фонарь давай, говорю.
Тетка засуетилась.
Нашла, что просил. Выдала:
— Батарейки даже свежие.
Но он совсем не понимал, что она говорит. Выскочил в ночь, не оглядываясь. Снова пахну́ло воздухом. На сей раз сырым, почти грибным. И ветер поднялся такой, что себя не слышно, где уж там кого другого. Жуткий ветер, толкавший в спину и, пусть на мгновение, но дающий ощущение полета. Хоть вспоминай историю Кречета, который мог в небо подняться, оттуда любого зайца увидать и броситься за ним с присады. Беда в том, что это уже давно не его история. Но, может, и он на что-то сгодится. Вариантов у него все равно нет никаких.
Назар стремглав обежал дом с другой стороны, подошел к дереву. Так и есть — трава примята, листья валяются. Несколько сучков. Зашибись, в общем. Забора с этой стороны дома не было не то что высокого — никакого. Так. Огорожено ветками. Перепрыгнул заяц. Назар, впрочем, перешагнул. И направился в гущину, в чащобу, туда, где лицо и руки царапали густые заросли и никак от них не увернуться, все равно дотянутся, подстрекаемые порывами ветра. А под ногами — земля мягкая, устланная сосновыми иглами и травой. Еще через несколько шагов деревья за его спиной сомкнулись, и он оказался отрезан от реального мира. Один на один с лесом. Один на один с ночью. И с инстинктами, которые жили в нем несмотря ни на что.
Назар не знал, сколько он шел вперед, освещая себе дорогу ярким фонарем и вглядываясь во что-то там вдалеке. Летом следы слишком неочевидны. Впрочем, обрывок ярко-оранжевого шнурка он нашел. Явно нового, ведь застрявший тут, среди кореньев давно — припылился бы, намок, потерял цвет. И шел дальше, вперед и вперед, иногда останавливаясь и выкрикивая Миланкину фамилию — должен же узнать:
— Брагинец! Брагинец! А-у-у!
Повторял, что ему нечего бояться. Повторял, что ничего не сделает. Повторял, что его послала за ним мама. Повторял во весь голос, не боясь сорвать его, потому что здесь, в этом черном, густом лесу, пропахшем хвоей, сыростью и песчаной землей, — испуганный ребенок, который пережил слишком много за последние сутки. И все казалось ему, что его голос перебивает этот чертов проклятый ветер, забивающий все на свете.
