Читаем без скачивания Солнечный ветер (СИ) - Светлая Марина

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мотался-мотался. Дурел. Грехи отмаливал, старый идиот. Так и в тот вечер — приехал сказать, что все обвинения сняты, а дело закрыто. Парень так на него посмотрел, будто бы вековой груз с него сбросили, а он еще радовался чему-то, как блаженный. Доброе дело сделал, Лянка не дожила — а так бы тоже с ними порадовалась. Вот только уже в тот же самый вечер Назар объявил ему о своем решении перебираться из Рудослава в большой город.

«Я не стану планов менять, дядь Стах. Все ведь отлажено, все работает. Буду все-таки на тот год поступать», — спокойно и отстраненно сказал Назар, когда Бажан их обоих чаем потчевал и прислушивался, старый лис, к разговору, разве что не кивая, как согласен со Стаховым племянником. А между тем, у самого Стаха поджилки напряглись: нашел? Нашел, что ли?! Да нет, если б нашел, так бы не разговаривал, уже б прибил, наверное, а он спокойный и глядит так, будто не здесь давно. Где было Шамраю знать, что встреча Назара и этой… бл*ди малолетней станет его кошмаром на все следующие годы? Потому что чуял — если только племянник правду узнает — задушит собственными руками за нее. За себя — нет, а за нее — точно задушит.

«В Кловск, как хотел?» — зачем-то спросил Станислав Янович и отпил горячего чаю из чашки, чтобы скрыть свое замешательство. Назара в ответ даже передернуло:

«В Левандов. Не потяну я Кловск сейчас».

«Что значит — не потяну?»

«Левандовский универ дешевле. И жить в столице для меня сейчас дорого».

Стах тогда, дурень такой, расхохотался. Долго и с удовольствием. Даже не понял, что шутки кончились.

«Назар, ты — Шамрай, — наставительно заявил он. — Ты Шамрай и никогда не забывай об этом. Нас с тобой таких двое на всей земле осталось. Ты все получишь, что только ни захочешь. Хочешь учиться — пожалуйста. Я поспособствую. Потому не мели чепухи, выбирай любой вуз, какой посчитаешь лучшим, хоть заграницей».

И только тогда увидел глаза Назара. Они в ту минуту сделались будто стеклянными. Совсем не живыми. Мертвыми. Как если бы услышанное его попросту прикончило. И сам не понял, что такого сказал.

«Я решил, дядь Стах. И не будем про деньги. Хватит того, что ты меня вытащил опять. Дальше — я сам».

Станислав Янович тогда не воспринял этого всерьез. Он даже не понял, что произошло. Не понял, что Назар его отрезал теперь окончательно.

Он уехал еще до весны, не выдержал зимовки в родных местах. Будто ветра эти, гулявшие по усадьбе, гнали его прочь поскорее. Стах мотался к нему несколько раз, все пытался помощь предложить. И когда увидел, в какой он халупе живет, и когда Аня родила ему первого… внука. Назар отказывался и ничего не принимал. Ни копейки. И почти что не навещал его больше, не бывая дома. Не так много времени понадобилось, чтобы понять: Стах потерял его. Теперь уже насовсем. Проклятая блядь их разделила, не оставив ему ни единой родной души.

Сашка позвонил в июне бухой в стельку. Нечленораздельно варнякал что-то о том, что жизнь окончательно пошла под откос. Напомнил о себе тогда, когда Шамрай-старший о нем хотел уже забыть, как сотый раз клялся себе забыть эту блядь, испортившую ему жизнь и до сих пор приходившую к нему во сне. Ему казалось, что он сходит с ума. Ему тысячу лет Ирка не снилась, даже в самом начале, когда только умерла. А девка эта гулящая, ненавидимая им до дрожи — постоянно, во снах приводя за собой покойников. И никак не унять — на Олесю у него теперь не вставало. Пробовал сменить любовницу — а огня никакого так и не проснулось, будто огонь забрала с собой дочь старого друга, который больше не друг.

Тогда, после Сашкиного звонка, в нем снова, уже в последний раз, трепыхнулось что-то, и он решил: поедет. Поедет, чтобы под любым предлогом попасть к Брагинцу и повидать его дочь. Вдруг… ну вот вдруг!!! Вдруг можно хоть как-то переломить случившееся.

Ему казалось, что он движется внутри лабиринта, выход из которого может быть только один и все предрешено. А тут внезапно стукнуло что-то там переламывать. Вот и врезался на полном ходу в бетон.

Он тогда собрал все пленки и бумаги, которыми прежде шантажировал Брагинца, подумал: отдаст и все. Нахрена оно надо, чтоб пальцы свербели у самого и чтоб Сашка дурил. Помирятся. Он узнает, как Милана. В то, что она тогда ушла насовсем, Шамрай не верил. Почему-то считал, что родители ее вернут, вправят мозги и быстренько избавятся от беременности. Ну какая, к черту, беременность в двадцать лет!

Но стоило увидеть потемневшего лицом Брагинца и похожую на тень от себя Наталью, как стало ясно: Миланы в доме нет с того самого вечера, когда он просил ее руки.

Впрочем, ему тоже были не рады. Сашка молча, с бокалом коньяка в руках, сжег свидетельства своего преступления в камине. Потом глянул на Стаха и мрачно сказал: «А я ведь дедом стал на прошлой неделе. Что ж ты не поздравляешь?»

«Милана родила?» — оторопело переспросил Шамрай.

«Родила. Пацана, вроде. Внук у меня, Стах».

«И… и где же она?»

«А понятия не имею. Наталка не колется, я не спрашиваю. А ведь это все ты, сука. Твоих рук дело. Ты, тварь, влез. И щенок твой».

Мгновение Стах позволил себе удивляться. Думал же раньше, что их дружбы ничего не разрушит, а тут вот как… После усмехнулся, искривив губы, и так и ответил, с выражением крайней брезгливости на лице:

«Да я-то, может, и тварь, а Назар мой, может, и щенок. Да только дочь у тебя, Саша, последняя блядь. И этого уже не исправить. Будет и у тебя в семье свой байстрюк, и еще неизвестно единственный ли».

Потом потянулись дни. Одинаково одинокие и пустые. Он потерял всех. Предпочел всем близким одну-единственную лярву и потерял всех. Не только партия — вся игра была им проиграна с сокрушительным счетом. А все из-за девки, которая даже своего бастарда ему не доверила. Перемолола ему все кости, лишила семьи — и даже не поняла, что натворила. Как же он ненавидел ее. Как он ее ненавидит по сей день! Какое же счастье, что Назар так и не нашел ее!!!

Окончательное решение о том, чтобы завести ребенка, Стах принял вскоре после разговора с Брагинцом. Все откладывал, все думал, ни к чему теперь. И возраст не тот, и Назара, может, еще вернет. Все же парень хорошую специальность выбрал, нужную в их деле и в их краях. Но когда однажды племянник приехал навестить сына, а к нему даже не заглянул в тот визит — люди пересказали, что был, — тогда он и решил окончательно. И несколько следующих лет занимался Адамом.

Адамом. На которого не хватило сил. Душевных сил на любовь — не хватило. Не рассчитал себя. Не знал самого себя до конца. Выгорел весь. Дотла. Ни бабы не нужны, ни собственный ребенок, который и родился больным — столько вынести пришлось. И потому он даже привыкать к нему боялся, вдруг умрет во младенчестве, а ему как дальше? А когда недуг отступил, этот ребенок не стал нужнее. Не было у него ребенка. В сердце его — не было. Всех он одинаково не подпускал. И до дрожи шарахался чувств — вдруг скрутит снова. И их же хотел испытать хотя бы один-единственный раз. Испытал.

Испытал, когда опять, спустя столько лет, увидел ее — блядь, которая так ему и не досталась. И как четырнадцать лет назад — скрутило кишки от желания и невозможности прикоснуться. Наверное, потому спустя все эти годы он решил ее наказать. Всего раз. Ненадолго. Чтобы она тоже почувствовала, каково было ему — оглушенному и одинокому человеку, которым пренебрегли.

Стах коротко хохотнул и потянулся к стакану. Взял его и приблизил к лицу. Пальцы подрагивали. Чуял. Ей-богу, чуял. Добра не будет. Все это закончится дерьмово, раз Назар накопал. Накопал, нашел, узнает. Не знает до сих пор, но узнает обязательно. Племянника Стах изучил досконально. За нити дергал полжизни, понимал, какие нужны. Только зачем-то подпустил его слишком близко, размягчился настолько, что даже не перестраховывался. Назар ведь слабак. Всегда был слабаком и всегда будет слабаком. Куда он, блин, смотрел, когда решил, что может быть с ним на равных? Постарел, что ли? Ну да. Вон, заключение врача на столе. На него он разлил несколько капель, когда крупными глотками пил чай, слушая, как тарахтит лед о стекло. Его же отправил в шредер, чтобы на глаза даже не попадалось. Что там врач говорил? Максимум год? Ну да, вроде бы, так. Максимум год. Год. Один год и отмучается. Потом проклятый мотор в груди все-таки сдохнет. Только, видно, в кровати своей не судьба.