Поумнел с тех пор Авенир Юрьевич, осторожным стал, действовал по принципу: «семь раз отмерь». А если и отводил душу, то лишь во время отпуска, на шоссе. Бывало, остановит автоинспектор, раскроет права и…
— Виноват, товарищ академик!
— Однофамилец, — скажет Авенир, пряча права, а инспектор понимающе улыбнется, бросит ладонь к козырьку:
— Прощу не лихачить, товарищ… однофамилец!
И как узнают, черти? Ведь сколько в стране Петровых!
Он предпринял это путешествие в прошлое, потому что хотел встретиться один на один с молодостью, вдалеке от докучливой известности, пышных титулов и всепоглощающей работы. Сейчас он нуждался в передышке, мечтал забыть о повседневном, зарядиться столь необходимыми ему энергией и оптимизмом.
В пору успехов Авенир Юрьевич говорил: «мы», в пору неудач — «я». «Мы вывели на орбиту…», «мы получили неплохой результат», «мы молодцы». И «я провалился», «кажется, я снова дал маху», «я зашел в тупик»…
Сейчас он как раз находился в затяжном тупике. Задуманное им новое изделие упорно не вытанцовывалось. Не хватало мелочи, пустяка. Впрочем, можно ли назвать пустяком тот пресловутый последний штрих, без которого мертва картина? Неуловимое прикосновение кисти, единственный мазок, и произойдет чудо: оживет она, исполнится достоверности. Именно такой заключительный «мазок» должен был, но не сумел сделать Авенир.
Единственное, что мог главный конструктор, — это уйти в отпуск. Его отъезд не был ни капитуляцией, ни бегством: сотрудникам хватало работы по другим заказам.
И вот он, под личиной рядового, ничем не примечательного гражданина лет пятидесяти с изрядным лишком, вдыхает воздух своей молодости. Никто не крикнет ему:
— Венька, здорово!
Никто не скажет:
— Добро пожаловать, товарищ академик!
Потому что нет здесь ни старых друзей, ни всезнающих волшебников из дорожной инспекции.
Любинский проспект, наследие купеческих времен, статусом своим близкий старому московскому Арбату… Коренастые, с претензией на вычурность дома выстроились шпалерами по обе стороны мостовой, стекающей к притоку Судежа Роси с холма бывшей Торговой площади, где в студенческие годы Авенира преемственно соорудили колоссальный торговый центр, раскинувший крутые шатровые крыши на два квартала.
Сейчас Авенир Юрьевич шел по Новому мосту через Рось, с которого раскрывалась панорама Любинского проспекта, обрамленного редкими небоскребами, похожими издали на сторожевые башни. Здесь он когда-то бродил под руку с Леной. И паралитики-манекены глазели на них с витрин, наскоро пришлепнутых к фасадам купеческих домов.
Все те же витрины в каркасах из уголкового железа, те же нестареющие манекены, переодетые по прошлогодней моде… А Лена погибла при восхождении на пик Гармо…
Загрустил Авенир, почувствовал себя фантомом среди людей. Нет им до него дела, своя у них жизнь. Получилось не так, как он представлял. Зряшная вышла затея!
Так рассуждал Авенир, шагами Каменного гостя сотрясая Любинский проспект.
«Дойду до Торговой, — загадал он, — и если ничего не произойдет, вернусь в гостиницу. Утро вечера мудренее!»
Но, видно, случаются еще чудеса на белом свете. Остановился с разбега шедший навстречу пожилой мужчина, спросил неуверенно:
— Ты ли это, Авенир?
— Бог мой, Суслик!
— Венька! Здорово, братец-кролик!
Они бестолково хлопали друг друга по плечам, говорили наперебой:
— А помнишь Колю Кукушкина? Как это не помнишь, он еще картавил…
— Постой… Рыжий, курносый? И что с ним?
— Да ничего, жив-здоров. А Нинка, ты за ней еще…
— Ну?
— Мать-героиня!
— Сам-то ты как?
— А что я, старею вот помаленьку. Погоди… Что это мы на улице? Пошли. К черту гостиницу! Заночуешь у меня. Никаких разговоров, обижусь!
На душе у Авенира потеплело…
Аркадий Васильевич Сусликов, Суслик, как его звали на потоке, жил неподалеку от Любинского проспекта, в переулке Врубеля.
Они вошли в подъезд старого кирпичного дома и поднялись на второй этаж. Дверь открыла жена Аркадия, Вера Сергеевна.
— Авенир… — представил гостя Сусликов. — А вот отчества, извини, не помню. Склероз.
— Скажи, не знаешь, — улыбнулся Авенир. — Мы как-то обходились без отчеств.
Стены прихожей были увешаны картинами, эскизами, иконами.
— Я художник, — пояснил Аркадий. — И Вера художница, занимается керамикой. Этот светильник — ее работа.
— Что-то не пойму… Ты же инженер…
— Меня турнули с последнего курса. Или забыл? Потом окончил художественное. В нем и преподаю. Знаменитым не стал, даже не выставлялся. Ну а ты в Москве? Кандидат или уже…
— Работаю конструктором, — схитрил Авенир. Он был слегка задет тем, что его громкое имя ничего не сказало Аркадию.
— А знаешь, — признался Сусликов, — что-то во мне осталось от инженера.
— Покажи гостю конструизмы, — вмешалась в разговор Вера.
Они перебрались из гостиной в кабинет. Экзотики здесь было, пожалуй, еще больше. Картины не только висели, но и стояли, прислоненные к стенам.
Аркадий достал из-под дивана несколько огромных пыльных папок.
— Начну-ка с пейзажей и натюрмортов…
Одна за другой ложились на пол акварели. Авенир не считал себя знатоком искусства, но доверял своему вкусу. Акварели были, бесспорно, хороши. Особенно натюрморты. Букеты цветов на них привлекали контрастами, чистотой и прозрачностью красок. Лепестки казались объемными, воздушными, омытыми влагой.
— Превосходно, — сказал Авенир от души. — Почему бы тебе не устроить персональную выставку. Для начала здесь, затем в Москве?
— Шутишь, — засмеялся Аркадий.
— Надо будет заняться.
— Не по зубам, братец-кролик. Но все равно, спасибо на добром слове! А теперь покажу мои, как говорит Вера, конструизмы. Недурное словечко придумала, а?
Из следующей папки, будто из рога изобилия, посыпались красочные изображения машин. Машины эти не были знакомы Авениру, но глаз конструктора профессионально оценил элегантность форм, целесообразность решений.
Машины — ахиллесова пята живописи. Это либо цветная фотография, либо уродство. Здесь же они жили, рвались в движение как кони Клодта. Смещая перспективу, выбирая необычные ракурсы, Аркадий добивался удивительного эффекта: если бы можно было говорить о психологическом портрете машины, то это, как нельзя лучше, подошло бы к его «конструизмам».
— Откуда взял?
— Плоды фантазии.
— Врешь, — не поверил Авенир. — Нет? И как оценивают твои… конструизмы другие художники?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
