– Совсем маленькая, – вздохнул он при этом. – Тут и делить-то нечего.
– Недалеко отсюда должна быть деревня, – сказал Головастик. – Вот только названия ее не помню. Пошли, пока там еще не уснули. Может, и выпросим что-нибудь.
Мы снова двинулись вперед по самой середине ровняги. Яган, в которого голод вселил необыкновенную энергию, то и дело сбегал с дороги и, как гончая собака, петлял в окрестных кустах. Кормильцы, вынужденные предоставлять гостеприимство то служивым, то странствующим по государственным делам чиновникам, то разбойникам, имели привычку припрятывать на ночь свои запасы, и Яган надеялся выследить хотя бы одного такого хитреца.
– Точно, – сказал Головастик, останавливаясь возле крайней постройки. – Был я здесь.
– Напакостил небось? – проворчал Яган.
– Нет, в тот раз все вроде обошлось.
Головастик подергал дверь, без всякого, впрочем, успеха. Жилища здесь на ночь запирают редко – власти этого не приветствуют, однако если кто-то на такое все же решился, то уже держится до конца. Будь Головастик один, он скорее всего отступил бы, но наше присутствие, а особенно ехидные подначки Ягана побуждали его к решительным действиям. Сначала он стучал кулаками, потом пяткой, а уж потом – с разгона – плечом. После пятого или шестого удара что-то хрустнуло (надеюсь, не кости Головастика) и дверь распахнулась. За ней стоял всклокоченный мужичок, ростом мне под мышку. Держа в руке топор с костяным лезвием, он прикидывал, кому из нас первому засветить между глаз. За его спиной маячила плечистая дородная баба, составлявшая как бы вторую линию обороны.
– Привет, братец, – несколько растерянно сказал Головастик. – Почему сразу не открываешь?
Мужичок промолчал, только поудобнее перехватил топор.
– Ты разве не помнишь меня? – Головастик предусмотрительно отступил на пару шагов.
– С чего это я тебя должен помнить? – грубым голосом рявкнул мужик.
– Забыл, как я у тебя на свадьбе пел?
– На моей свадьбе двадцать лет назад пели. И не такие хмыри, как ты.
– Ну, если не у тебя, так, может, у родни твоей. Помню только, что в этом доме.
– Я здесь и года не живу. Ты мне голову не морочь. Если что надо, скажи. А нет, так иди себе ровненько куда шел.
– Дал бы нам поесть, братец. Да и выпить не помешает.
– С какой стати! Где я жратвы и выпивки на всех бродяг напасусь?
– Мы отработаем. Будь уверен. Хочешь, свадьбу сыграем. Я петь буду. Заслушаешься.
– Свадьба – это хорошо. – Хозяин задумался. – Песни я люблю… Может, и в самом деле свадьбу сыграть? Эй! – Он обернулся к бабе. – Возьму-ка я Раззяву в жены. У нее муженек вчера загнулся. Все веселее будет. Да и тебе помощь.
– Я тебе возьму! – отозвалась баба. – Только посмей мне! У нее детей пять ртов. Чем их кормить будешь, лежебока?
– Нда-а. – Мужичок растерянно поскреб живот. Топор он уже давно опустил.
– Тогда давай поминки справим, – нашелся Головастик. – Мне все равно, где петь.
– Поминки – это тоже хорошо… Поминки у нас вчера и позавчера были. А сегодня, кажется, еще никто не помер. Может, эту тварь прибить? – Он вновь оглянулся на бабу.
– Я тебя самого сейчас прибью! Сухотье скоро, а у тебя закрома пустые. О себе не радеешь, так хоть о детях подумай.
– Ходить научились, пусть теперь сами кормятся. Не собираюсь я о всяких подкидышах заботиться.
– О твоих же кто-то заботится!
– Может, заботится, а может, и нет. Откуда я знаю… Да и замолкнуть тебе давно пора. Надоела! Заходите, братцы, не слушайте эту дуру.
Мы не заставили упрашивать себя дважды и гурьбой ввалились в жилище. Воняло там не меньше, чем в подземной тюрьме болотников. При каждом шаге что-то похрустывало под ногами, словно подсолнечные семечки лопались. Хозяин засветил огарок факела, и нашим взорам предстали тараканьи армии, поспешно расползающиеся в разные стороны. Там, где пола коснулись наши подошвы, остались мокрые, расплющенные, еще шевелящиеся рыжие лепешки.
Всю обстановку хижины составляли несколько драных рогож, пара выдолбленных изнутри чурбаков, наполненных непонятно чем: не то помоями, не то похлебкой, и уже упоминавшийся мною топор. Однако вскоре неведомо откуда появились и лепешки, и сушеные фрукты, и бадья браги.
– Значит, так, братцы, – решительно сказал хозяин. – Справляем поминки. По мне. Чем с такой змеей под одной крышей жить, лучше в Прорву броситься.
Двумя руками приподняв бадью и сделав парочку хороших глотков, он как эстафету передал ее Головастику. Тот пил брагу, как гусар шампанское – не спеша, манерно, с каким-то особым шиком. Ягану не повезло: при первом же глотке он подавился чем-то, скорее всего трупом усопшего таракана. Пока он перхал и откашливался, бадьей завладел Шатун. Ему-то, судя по всему, было совершенно безразлично, что пить: брагу, нектар или отраву. Ко мне бадья попала уже порядочно облегченной. Бултыхавшуюся в ней тошнотворно пахнущую, мутную и непроцеженную жижу употреблять вовнутрь было совершенно невозможно, но и отказаться я не мог – для всех присутствующих это было бы смертельным оскорблением.
Эх, была не была, подумал я. Чего не сделаешь ради компании! Брага вышибла слезу и обожгла горло. В желудке она была так же неуместна, как раствор каустической соды. Бр-р-р!
Кстати говоря, никакая это не брага, а просто-напросто настой ядовитого гриба, похожего на наш мухомор.
– Ну что, братцы? – поинтересовался хозяин. – Что не закусываете? Или не пробрало?
– Слабовато, – ответил за всех Головастик. – Надо бы повторить. Тогда и закусим.
– А петь когда будешь?
– Успею. Ты когда в Прорву собираешься?
– Как выпьем все. Под утро, наверное.
– Тогда времени хватит. Пей, не задерживай.
Брага забулькала, обильным потоком вливаясь в глотку хозяина. Головастик, выцедив свою порцию, принялся закусывать прямо с обеих рук. Яган, сославшись на предыдущую осечку, прикладывался дважды подряд: выпил, передохнул, добавил, а уже только потом навалился на еду, добрую кучу которой подгреб под себя заранее. Челюсти его, обретая привычное поле деятельности, работали не хуже, чем у древесного крота. Шатун опять выпил безо всякого удовольствия. Какая-то мысль явно беспокоила его. Подошла баба, тоже глотнула – не пропадать же добру – и сунула бадью мне.
Вторая порция пошла намного легче. Не такая это уж и гадость, если привыкнуть, подумал я, запихивая в рот кусок лепешки. Ум просветляет. Усталость снимает. От нее, наверное, и боль проходит. Нечто подобное, кажется, употребляли древние арии. У них такой напиток именовался сомой. А взять опять же фиджийскую янгону (она же – кава), приготовляемую из корней дикого перца. Вещь, стало быть, полезная. Как там сказано у классика… «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…» Не сблевать бы только!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
