Шатун потрогал свой нож, все еще спрятанный под моей одеждой, и сделал предупреждающий знак: не расслабляйся, дескать. Милый ты мой, кого нам здесь бояться? Кругом все свои. Ночь. Тихая ночь, святая ночь…
– Я только две вещи в жизни уважаю, – говорил мужичок. – Брагу пить да спать. Но только чтобы всего вдоволь. Недоспать или недопить – нет ничего хуже. И чтобы ночью обязательно сны, а за выпивкой песни.
– Хорошо тебе, значит, живется, – констатировал Яган, подбирая с рогожи самые аппетитные куски.
– Не жалуюсь, – согласился мужичок. – Все у меня есть, что человеку положено. Дом есть, баба есть, ребятни хватает. Эти разбегутся – других подкинут. Мор мне не страшен, еще мальчонкой переболел. В войско не берут, отвоевался. А возьмут, тоже ладно. Не подкачаю, хоть и рука сухая.
– Все есть, только ума нет, – проворчала в темноте баба.
– Ничего, ничего, – мстительно пообещал мужичок. – Посмотрим, что завтра скажешь, когда вдовой окажешься.
– Испугал, шелудивый…
– Не могу эту язву спокойно слушать. – Он взболтнул брагу в бадье. – Ты спой лучше, порадуй душу.
– Споем, – пообещал Головастик. – Вот только в горле что-то пересохло. Промочить надо…
– Промочить так промочить. Своевременное предложение. Только вот браги что-то маловато, на самом донышке плескается. Ну и выпивохи у меня в друзьях. Ну ладно, за ваше здоровье!
На этот раз бадья повела себя весьма странно. Как живая, она ходуном ходила в моих руках, уворачивалась от губ, а потом пребольно стукнула по зубам. Брага выплеснулась мне на грудь.
– Не хочешь пить, другим отдай, – недовольно проворчал Яган.
– Где пьют, там и льют! – жизнерадостно заорал мужичок, хватаясь за топор.
Сейчас порубает нас, подумал я. Интересно только, с кого он начнет? Пили мы по кругу, значит, и головы по кругу полетят. Прекрасно, я последний. Успею еще закусить… Да нет, это он пол в своей хижине рубит да еще просит, чтобы посветили. С ума сошел, что ли?
В сторону полетели щепки, доски, брусья, какая-то труха, и вскоре на белый свет была извлечена еще одна бадья. Не стоит даже объяснять, что последовало за этим: ликование Головастика, одобрение Ягана, брань бабы, мои аплодисменты. Только Шатун никак не отреагировал на это событие.
Бадья снова пошла по рукам. Буль-буль-буль. Мужичок уже обнимался с Яганом, как с родным братом.
– Верно говоришь! Правильно говоришь! – Он согласно кивал лохматой головой. – Ну что раньше за жизнь была? Никакого порядка! Каждый сам по себе. Жили где придется. Бродили где придется. Ели что придется. А теперь по-о-рядок! Живем где положено. Идем куда пошлют. Едим что разрешают. Никаких забот. А когда голова от забот свободна, руки сами в дело просятся. Разве не так?
– Так, – подтвердил Яган, – клянусь Тимофеем!
– Тогда пой. Удачи тебе!
– И тебе… – (Буль-буль-буль.)
– Мне не надо. Мне в Прорву утром.
– Запамятовал, прости.
– Прощаю. Тебе все прощаю. – (Буль-буль-буль.) – Опять же, как со стариками хорошо стало. Пользы ведь от них никакой, только болтают много. То не так, это не так. Корми их, лечи. А теперь все по справедливости. Не можешь дело делать, значит, прочь. Не мешай людям. Сам в Прорву прыгай, пока не спихнули. Нечего народ глупыми речами смущать.
– И не жалко тебе их? – встрял в разговор я.
– Чего засохшее дерево беречь?
– Даже отца с матерью не жалко?
– Какой отец? Какая мать? Ты ошалел, что ли, братец? Баба дите родит, покормит немного и сразу другой отдает. А ей потом взамен другого. И так все время. Спра-а-а-ведливо! А то раньше как – нянчишь его, нянчишь, холишь его, холишь! Все для него. Себе даже в ущерб. А сколько с соседями ссор из-за детей было? А толку-то: ни любви, ни благодарности.
– Завидую я тебе. – Яган облобызал мужичка. – От всей души завидую. Ну какие у тебя заботы могут быть?
– Никаких. – (Буль-буль-буль.)
– А я, когда в Друзьях состоял, хлебнул горя. Побольше, чем ты браги. То скажешь не к месту, то промолчишь не вовремя. Знать надо, когда лизнуть, а когда куснуть. Спать ложишься генералом, просыпаешься колодником. Вот ответь мне на простой вопрос, только честно. Жаб кушать любишь?
– Люблю, если угостят. Скрывать не буду.
– Молодец! А я вот не могу. Боюсь. Скажи, это справедливо? Кому лучше живется – тебе или мне?
– Мне, само собой.
– Тебе, тебе, – подтвердил Головастик с самым серьезным видом. – Таким, как ты, все завидуют. Особенно генералы. Им, беднягам, все за тебя делать приходится. И думать, и командовать, и даже жрать. Это же непосильный труд! А тебе что – вкалывай да воюй. Воюй да вкалывай.
– Посмотри на него, – свистящим шепотом произнес Яган, прижимая голову мужичка к своей груди. – Ты думаешь, он простой пустобрех? Нет, он опасный лжец, он хитрый пакостник. Вот из-за таких, как он, все наши беды. Пока не истребим их, не будет порядка.
– Сразу начнем истреблять или погодим?
– Сразу. Сейчас! Только выпьем! – (Буль-буль-буль.) – Истреблять так истреблять. Вставай! – (Буль-буль-буль.)
– Ноги не держат.
– И меня.
– Тогда отложим это дело до завтра. Никуда он не денется.
– Отложим. Правильно. Не денется никуда. – Яган тупо уставился на то место, где только что сидел Головастик. – Хотя уже делся…
– Ну и плюнь. Не расстраивайся. Лучше выпей.
– Давай. – (Буль-буль-буль.) – Молодчина! Хвалю! Да на таких, как ты, вся Вершень держится. Не зря вас кормильцами зовут. Хвалю! Завидую!
– Так оставайся с нами жить. Хором пустых хватает. В жены можешь Раззяву взять. А хочешь, мою бабу бери. Она все равно завтра вдовой станет.
– А ты сам кого посоветуешь?
– Лучше Раззяву. С моей жить – что навоз жрать. На любителя вещь.
– Хорошо. Я подумаю. Хотя нет. Легкой жизни мне не надо. Меня дела ждут. Неотложные. Хочешь со мной идти?
– А Прорва?
– Ах да! Опять забыл!
В это время в глубине хижины раздался грохот. Из темноты вывалился Головастик. Его по пятам преследовала хозяйка и колотила каким-то кухонным инструментом: не то ухватом, не то ручкой метлы. Попутно отвесив несколько тумаков и супругу, она хлобыстнула браги, пожелала всем нам вскорости подохнуть и снова скрылась в своем углу.
– Правильно ты говоришь, братец. Дура твоя жена, – сказал Головастик как ни в чем не бывало, затем сплюнул себе на ладонь и стал внимательно рассматривать плевок. – Ничего в хороших песнях не понимает.
– А зачем ты к ней петь полез? – хохотнул мужичок. – Нам пой. Мы понимаем.
– Подожди, зуб шатается. Оставь глоток.
Лично я пить уже больше не мог. Хотя желал. Мне мешал смех. От смеха тряслись руки и щелкали зубы. Все смешило меня: и разбитая губа Головастика, и невразумительные тирады Ягана, и брань хозяйки, и мрачная физиономия Шатуна, и шустрая беготня вконец осмелевших тараканов. Вскоре веселье стало общим. Головастик шутки ради надел Ягану на голову бадью (не ту, из которой только что отпил, а первую, уже пустую). Но, как выяснилось, это только казалось, что она пустая. Кое-как отплевавшись и осушив руками волосы, Яган хладнокровно собрал с рогожи все объедки и размазал их по роже хохочущего Головастика. Внезапно толпой явились дети, нагруженные добычей – дынями, сладкой редькой, какими-то грибами. Все это пришлось как нельзя кстати. Бадья быстро пустела. Факел несколько раз падал, но по счастливой случайности хижина все никак не загоралась. Трогательное братание между Яганом и говорливым мужичком закончилось дракой. Противники, не вставая на ноги, пихали друг друга руками и, как бараны, бодались лбами. «Дерьмо ты, – мычал Яган, – а не кормилец!» – «А ты дармоед, – отвечал мужичок. – Стервятник!» – «Вот погоди, стану опять Другом, доберусь до тебя!» – «А мне плевать! Я одной ногой уже в Прорве!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
