за возможность спасти себя и своих близких. Небесная лестница — это настоящий шедевр человечества, и без него невозможно было бы поднять в космос такое большое количество людей. Добраться до космических лифтов можно по воде или по воздуху, однако в обоих случаях остаться незамеченным просто невозможно. Береговая охрана ежесекундно следит за побережьем и водной поверхностью, а над платформой без устали патрулирует воздушная разведка. Башня оказалась в недосягаемости для тех, кто не получил зелёный свет от группы политиков, называемых себя будущими динатами станции. Свой выбор пассажиров они, как и прежде, отказываются комментировать, однако стало известно, что сегодня на Тальпу переселится последняя группа. Люди пытаются нелегально прорваться к лодкам и кораблям. Кто-то падает — и в толпе его затаптывают до смерти, кого-то ловят и расстреливают на месте. Другим удаётся выйти на лодке или судне в залив, но до открытого океана они так и не добираются, поскольку…
— Грегори. Пожалуйста, сделай тише, — раздаётся приглушённый мамин голос откуда-то со стороны кухни. Слышно, как переключается канал, а мама идёт по коридору и входит в комнату.
— Обещают настоящий ураган: дождь и порывистый ветер, — говорит отец. — Будем надеяться, что достаточно сильный, чтобы снести Небесную лестницу к чёртовой матери.
— Ты знаешь, что тросы выдержат ураган.
— Да, Сьюзен, потому что ты была причастна к их созданию, — я не смотрю на папу, но слышу в голосе его натянутую улыбку. — И эта мысль убивает. Я не отказался бы, чтобы они лопнули, а кабинки упали прямо в океан.
— Грегори, так нельзя, — возражает мама, устало и беспомощно выдыхая, но отец только понижает голос:
— Нельзя иначе.
Родители молчат, и я, продолжая рисовать, невольно прислушиваясь к тому, как ритмично стучит по крыше дождь.
— Мы должны были пытаться, — наконец говорит папа. — Найти другой выход.
— Другого выхода не было, — парирует мама. — Они следили бы за каждым человеком, нога которого ступит на борт авианосца, а затем — платформы. Космические лифты недоступны для тех, кто не получил от динатов приглашение. Мы приняли верное решение.
— Подонки! — гневно бормочет отец, и мама сразу же шикает на него:
— Грегори, тише!
— Как они могли предложить нам оставить её на планете? — папа хоть и сбавляет тон, но до меня всё равно доносятся его слова. — Они действительно думали, что мы на это согласимся?! Я знаю, этот урод всем заправляет! Уверен, что приказ отдал он. Так и вижу его мерзкую рожу, когда он сказал, что больному ребёнку на станции места нет. Ублюдок. У него самого трое детей, но он отдал приказ оставить нашего. Мы столько лет проработали, чтобы эта проклятая станция существовала!
— Грегори, — шепчет мама вновь, призывая говорить тише. — Не стоит… Ты сам знаешь, нельзя беспокоить её … Да и моей матери не нужно слышать этот разговор. Мы оба понимаем, что она скажет.
— Чтобы мы отправились сами, без дочери, — подхватывает отец. — Этого не будет.
Он говорит гораздо тише, чем прежде, и я едва различаю слова, тем более что их заглушает скрежет карандаша по бумаге и усиливающийся дождь.
Теперь готово.
Я резко отбрасываю карандаш, но не замечаю, как задеваю им другие, и через несколько секунд все они с грохотом падают на пол. Приходится подбирать их, а когда я выпрямляюсь, то нечаянно ощутимо ударяюсь лбом об угол стола.
Вроде и не больно.
Я поднимаю голову и вижу в дверях родителей. Их лица искажены ужасом.
— Малышка!
Папа исчезает в коридоре, а мама подбегает ко мне, садится и нежно берёт за подбородок, рассматривая мой лоб.
— Ты ударилась?
Я не успеваю ответить, как в комнате появляется папа. У него в руках небольшой ящик с красным крестом по центру, и я начинаю истошно кричать, ожидая, что из него появятся ненавистные продолговатые капсулы.
— Тебе больно? — спрашивает отец, опускаясь на колени передо мной.
Я ничего не чувствую, просто не хочу снова пить те гадкие таблетки.
Пока мама что-то ищет в ящике, папа обнимает меня и просит:
— Подожди, сладкая. У тебя кровь идёт.
Отец прижимает меня к себе крепче, заставляя не шевелиться, и я перестаю плакать. Мама берёт ватку, чем-то её смачивает и прикладывает к моему лбу.
Ожидаю боли, но не чувствую ничего.
Я смотрю на маму. Её взгляд изучающе скользит по моему лицу, а потом её черты искажаются, словно от боли.
— Она не чувствует, — мама поворачивается к отцу, и на её глазах вдруг выступают слёзы… — Дорогой, она не чувствует боли…
Теперь уже искажается лицо папы, как будто это он ударился, а не я. Я не знаю, кто эти люди и та девочка, которой я стала, но не хочу видеть этих людей — пускай они и не мои родители — грустными. Я вырываюсь из рук и бегу к столу. На мгновение замираю перед зеркалом. В отражении я вижу маленькую девочку со смуглой кожей, тёмными волосами и глазами такими же удивительными, как у её мамы, — голубыми с ярко-синим узором.
Пока родители в замешательстве, я хватаю новый рисунок и возвращаюсь к ним. Отец берёт из моих рук лист бумаги, и, когда они принимаются рассматривать изображение, их брови удивлённо приподнимаются.
— Раньше ты рисовала только Солнце и Землю, — растерянно замечает мама, и я киваю. — Люди, окружённые солнечным светом, — задумчиво добавляет она и поднимает на меня голову. — Что это значит?
Я пожимаю плечами, ведь нарисовала людей, которые могут легко исцелять собственные раны и болезни, только им жизненно необходимо Солнце; я чувствую, что это так, но не нахожу слов, чтобы ответить, лишь провожу маленькими пальцами по бумаге.
Прозрачные капли падают на рисунок и размывают силуэт одного из людей. Я поднимаю голову, и вижу, что слёзы катятся по маминым щекам. Наши взгляды встречаются, и она обещает:
— Мы всегда будем с тобой.
* * *
Как любой эдем, я всегда ложилась в полночь, бывало, даже позже, а вставала на рассвете. Этого времени оказывалось достаточно, чтобы я просыпалась с ясным пониманием, кто
