Пока не проводила его до машины, крепилась. Жизнь научила справляться с эмоциями. Улыбаясь, помахала рукой, а потом заторопилась в номер, глотать таблетки. Сердце то замирало, и она сомневалась, что жива, то начинало лихорадочный бег, готовое вырваться наружу и разбиться у неё под ногами.
Рутковский, всю дорогу не мог освободиться от странного чувства какой-то не ловкости. Вероятно потому, что посматривая в окно, бегущей в гору по крутым изгибам машины, терялся в догадках о причине такого необычного вызова. Думал о своём аресте 37 года. Он так ничего весомого и не узнал о нём. Кто и зачем- осталось тайной. А ведь так было с первых дней ареста и даже следователям не было с самого начала и до конца понятно, в чём его обвиняют. Вот и теперь добраться до истины оказалось не просто. Одни говорили, что пришло из Забайкалья письмо-донос Ворошилову, другие сообщали, что анонимное письмо было Будённому. Узнал, что оговорил его капитан 2-го ранга Великанов. Но это было позже, уже в "крестах" и понятно, что человека заставили, потому что дело рассыпалось, а отпускать Рутковского не собирались. Старались в общем. Кому же он так перешёл дорогу? Жаль, что ничего конкретного не удалось узнать об авторе. Хотя чтобы это дало… Всё уже позади и что должно было случиться- случилось.
Выходил из машины играя спокойствие и даже равнодушие. Всё в себе. Поскрёбышев обстановку не прояснил, улыбаясь и пожимая плечами, он пропустил его в кабинет. Сталин, приветливо улыбаясь, поднялся на встречу. Выношенный светлый летний костюм его был немного помят. Верх кителем, брюки, как брюки. Обмен приветствиями и они внимательно рассматривают друг друга. Буравивший насквозь глаз Сталина не может не заметить, что Рутковский чуть-чуть взволнован и озадачен. Прищурив глаз, он рассматривает некогда окрылённого победами, и распетушившегося было маршала. Но получив щелчок по носу раз, другой прикусив язычок, потом мудро помалкивающего. "Ничего полезный урок на пользу. Пусть знает своё место. Прыткий очень. Жуков вспыльчивый и гонористый, но никогда не позволял себе спорить. Скручивал свой пыл. Хитрый. А этот спорил, причём всегда… За дело горой стоит. Теперь вот молчит. Уже неплохо. Правда гонор ещё есть, есть, вон за Жукова вступился, но это не беда. Пусть".
Сталин смотрел на него так долго, что он уже отчаялся дождаться конца этой встречи и выйти на своих ногах отсюда. Чтоб не сделать лишнего движения, он принялся сам наблюдать за Сталиным. Это успокаивает и отвлекает. Не прямо, конечно. Упаси Бог! Осторожно. Рутковский замечает то, как ссутулились плечи, и осунулось изрытое морщинами лицо вождя. Левая рука почти не двигается. Стареет… Минута напряжения и улыбка осветила лицо хозяина кабинета. Протянув руку мягко спросил он:
— Как отдыхается? Вы не в претензии, что потревожил вас?
Какие у него могут быть претензии, щёлкнул каблуками Рутковский.
— Я рад, товарищ Сталин.
— Вот и отлично. Проходите. Тоже вроде бы, как бы отдыхаю. Гуляю по парку. Смотрю кино. Скучаю тут, знаете ли. Требуется собеседник. По бокалу хорошего вина и чай попьём. Я знаете любитель.
— Я тоже, товарищ Сталин. К чаю в Забайкалье пристрастился.
"Чай, это хорошо!" Рутковский понимал, что позвали его точно не на посиделки. Но ближе за эти минуты к сути визита не продвинулся.
Он достал бутылку вина и кивнул Рутковскому на хрустальные бокалы на серебряном подносе.
— Налей.
Рутковский с готовностью выполнил. Выпили. Сталин делясь воспоминаниями рассказывал как американцы приехали в Ялту со своим яичным порошком на омлет. И утром отказывались завтракать пирожками с чёрной икрой. Потом как Рузвельта кормили борщом. И тому ох как понравился он. Рутковский не расслабляясь ждал. Ему уже казалось, что ещё минута и он задохнётся. Воздуху не хватало.
Бокалы заняли место на подносе. Хозяин открыл дверь кабинета: "Прошу". Прошли в столовую. Воздуху было больше. Но дышать всё равно нелегко. На столе стояли фрукты. Выпили ещё по бокалу грузинского вина. На столике у стены стояли только грузинские вина. Рутковский ждал, уж после вина-то…, но Сталин всё говорил и говорил на отвлекающие темы. Костя уже засомневался в правильности своих догадок относительно вызова. Может действительно, старик заскучал? Перешли к чаю с грузинскими сладостями и вареньем. Картина та же. Разговор ни о чём. Он даже рассказал про то как по — особому вкусен чай в блиндаже из котелка, да с какой — нибудь лесной травой. Улыбается в усы и ни гу-гу. И вдруг…
— Вы здесь, кажется, отдыхаете с семьёй?
От такого вопроса Рутковский чуть не лишился дара речи, жилка на виске пульсировала, но справившись с чувствами, моментом насторожился. А этот вопрос зачем, он же знает… Ответил уверенно, и не колеблясь.
— Вдвоём с женой. Дочь в Москве осталась, она взрослая и ей с нами скучно.
— У вас одна дочь?
Сталин буравил его прищуренными глазами, помешивая ложечкой в стакане. Рутковский почувствовал, как мурашки пробежали по спине: "К чему он клонит? Фронтовой "воробушек" икнётся мне ещё не один раз. Юлия права — нас как цыплят поймали на свободе. Лучше б мне не раскрывать глаза. Теперь из пике не выйду никогда. Слава богу, что Юленька не всё знает. Потешаться бы ей надо мной хватило до конца жизни".
— Одна. — Сказал твёрдо, не колеблясь.
Вождь усмехается и отводит взгляд.
— Мне кто-то говорил, что вам невероятно повезло с семьёй: храбрая, неглупая дочь и необыкновенного ума и терпения жена.
— Да как у всех, наверное, — насторожённо ответил Рутковский. — Вообще-то грех жаловаться. Мои девочки чудо и я люблю их.
— Как у всех?! Не скажите… Я помню, кажется, Юлия Петровна… Необыкновенно притягательной силы женщина… Когда ум и сила не мешают быть слабой и нежной — это делает мужчину её рабом. Я восхищён её красотой и талантом быть женщиной… — Рутковский опять потерял дар речи, а Сталин, ухмыльнувшись его изумлению, продолжал:- Ну да ладно. Расскажите-ка лучше, как дела в Польше?
Ух! Передохнув после такого выпада и получив конкретный вопрос, Рутковский в общих словах обрисовал. Сводилось всё к тому, что разрушенная во время войны она буквально на глазах возрождается из руин. Потом перешёл на Северную группу войск. Подумал, раз вызвали его, то их интересует наверняка это. Рассказывая, думал: "Зачем ему? уж очень он себя неровно чувствует". Сталин действительно встал, заходил по зале. Нашёл трубку, выбил. Рутковский наблюдая почувствовал, как страшно захотелось закурить самому, и даже потянулся к портсигару, но вовремя одумался и вернул руку на колено. Потом вождь заправил трубку и опять заходил. Пока он размышлял, Сталин подошёл почти вплотную и, пыхнув дымом, заглянул в глаза:
