папочки», – бросает мне Юрий.
Продолжение шестой сцены «Было дело в Грибоедове». Актеры мучаются с произношением имени великого русского поэта, дипломата, композитора, драматурга, автора комедии «Горя от ума». Они не могут выговорить сочетание первых двух букв. «Ну, скажите: гроб, гриб, гром…» – предлагает им режиссер для разминки, но это не помогает. Заело! Невольно вспоминается гениальное описание репетиций Ивана Васильевича (Станиславского) с актерами Независимого театра в «Записках покойника» Булгакова. Наконец, Юрий Петрович вспоминает Грету Гарбо, что помогает актерам правильно произнести имя Грибоедова.
Овладев неприступным сочетанием согласных букв русского языка, актеры приступили к веселой сцене с танцами, с фокстротом. Модный во времена Булгакова американский фокстрот «Аллилуйя» появляется в романе несколько раз: в ресторане Дома Грибоедова, в театре Варьете на сеансе черной магии Воланда и его свиты, на Великом балу у сатаны и еще в одном месте.
На середину сцены выкатили рояль. На столиках-каталках стоят фужеры, закуска, бутылки. Ревет джаз. Актеры танцуют фокстрот. Тонкий голос завывает: «Аллилуйя». Одновременно раздается грохот посуды. Один из посетителей ресторана внезапно оповещает веселящуюся публику истошным криком: «Только что Мишу Берлиоза на Патриарших зарезало трамваем!» Здесь будет музыкальный акцент и скрип тормозящего трамвая.
На сцене сумятица, выкрики: «Берлиоз? Что, что? Берлиоз! Телеграмму! Коллективную телеграмму!» Автор – Бьерн Гранат – их останавливает: «Какую телеграмму? Куда? И зачем ее посылать? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма! Все кончено, не будем больше загружать телеграф. Да, погиб он… погиб… Но мы-то ведь живы!» Танцы продолжаются, но чуть медленнее, чуть ленивее. Появляется Иван Бездомный в белых кальсонах и со свечой в руке. Он входит в круг танцующих, озирается, внимательно разглядывает знакомых ему литераторов. Танцы останавливаются.
Бездомный обращается к пьяной, танцующей толпе: «Братья по литературе! Слушайте меня все! Он появился! Ловите его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед!» Отовсюду раздаются голоса: «Что? Что? Что он сказал? Кто появился?» Бездомный: «Консультант. И этот консультант сейчас убил на Патриарших Мишу Берлиоза…» Вежливый литератор из публики тихо вопрошает: «Виноват, виноват, скажите точнее, как это убил? Кто убил?» Бездомный озирается и отвечает: «Иностранный консультант, убийца и шпион». Вежливый человек не унимается: «А как его фамилия?» Бездомный (в тоске): «То-то фамилия! Кабы я знал фамилию! Помню только первую букву "ве", на "ве" фамилия! (Схватившись за лоб.) Ве, ве, ве, во… Вашнер, Вагнер, Винтер?» Женский голос жалостно вставляет: «Вульф?» Бездомный злится: «Дура! При чем тут Вульф? Вульф ни в чем не виноват. Вот что, граждане, срочно, срочно в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить. А я пока что обыщу Грибоедова, я чую, что он здесь!» Он расталкивает окружающих, размахивает свечой, приседает, заглядывает под столы и под юбки у дам. Начинается драка. Все кричат: «Доктора, доктора!» К Бездомному приближается человек в роговых очках. Это Рюхин – Торд Петерсон: «Товарищ Бездомный, успокойтесь. Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила Александровича… нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой…» Бездомный, оскалившись: «Ты понимаешь ли, что надо поймать профессора? А лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!» Рюхин, обиженно: «Товарищ Бездомный, помилуйте!» Бездомный смотрит на него с ненавистью: «Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую». Он быстро перекладывает свечку из правой руки в левую и бьет Рюхина по уху. На него бросаются танцующие, свеча гаснет, грохот, шум свалки. Затемнение.
На сцене появляется соблазнительница Гелла – актриса Инга-Лилль Андерссон. Гелла – служанка Воланда, зеленоглазая, огненно-рыжая обнаженная дамочка-вампир с багровым шрамом на шее, как ее описывает Булгаков. Безвременно погибших девушек на острове Лесбос называли этим именем, и они превращались в вампиров. Мертвенно-леденящий поцелуй Геллы превращает персонажей мужского пола в вампиров.
Любимов просит актеров обратить внимание на то, что Бездомный приходит искать Воланда в Дом Грибоедова, к литераторам: он чует, что иностранный консультант здесь, потому что советским писателям не чужда нечистая сила.
Актер Петер Лукхаус (на Западе он первым поставил спектакль «Мастер и Маргарита» в 1982 году; в нем принимали участие Орьян Рамберг – наш Мастер, Ян Бломберг – Берлиоз и Лена Олин – Маргарита) – посетитель ресторана – залихватски играет на рояле, затем вскакивает на стул и истошно орет свою первую фразу, что Мишу Берлиоза на Патриарших зарезало трамваем. Все тут же замолкают, а потом на разные лады предлагают послать куда-то коллективную телеграмму… Петер Лукхаус играет несколько аккордов из «Похоронного марша» Шопена.
Снова репетируем выход Автора, который успокаивает переполошившихся литераторов: «Какую телеграмму? Куда? И зачем ее посылать? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма! Да, погиб он… погиб… Но мы-то живы!»
После реплики Автора у каждого должна появиться своя определенная реакция. Но вскоре все единогласно, как было принято в Советском Союзе, соглашаются: «Да, а ведь он прав, мы-то живы!» Опьяневшие литераторы продолжают отплясывать, но тут вбегает Бездомный – Юхан Рабеус (Раббе, как его зовут в театре) – с иконой. Юрий ему объясняет: «Понимаешь, какой парадокс: ты впервые наяву встретил дьявола – и впервые поверил в Бога. Вот как в жизни бывает».
Актеры говорят, что так бывает только в романе; потом они начинают спорить из-за слова «дура». Юрий Петрович разводит руками: что, у них и дур нет, что ли? В пьесе «дура» переведена как «идиотка», но это не совсем точно. Сошлись на шведском выражении «чертова гусыня» (jävla gås). Юрию Петровичу нравится – по теме, хотя он не может поверить, что шведы живут без дур.
Несмотря на жуткую мигрень, сцена с танцами и всевозможными дурачествами актеров подействовала на меня как обезболивающая таблетка. Столик-каталка, на котором артисты только что отплясывали фокстрот, мгновенно превращается в больничную койку. Бездомного вяжут скатертью, которую сдергивают со стола. Бездомный лупит своего коллегу, поэта Рюхина, иконкой.
На ланче мне стало совсем плохо, Кристоф Козловски зажег свечу, и от запаха дыма меня чуть не стошнило прямо в столовой. Любимову наплевать, что я вот-вот упаду в обморок. В конце концов меня отправили к медсестре Эльзе, она дала какое-то крепкое лекарство, и мне стало немного лучше.
Сцена седьмая, «Пират и швейцар». На авансцене Арчибальд Арчибальдович – Ян Бломберг – обращается к испуганному швейцару: «Ты видел, что он в кальсонах?» Швейцар, приседая в смятении: «Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, как же я могу их не допустить, если они – член МАССОЛИТа?» Арчибальд Арчибальдович продолжает упорно спрашивать: «Ты видел, что он в белье?» Швейцар отчаянно: «Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович. Я сам понимаю, на веранде дамы сидят…» Арчибальд
