из салона…» – заметались мои мысли и споткнулись, затихли, когда я посмотрела в глаза Ярослава.
Искреннее сопереживание и участие. Волнение. Сочувствие.
Я аж задохнулась от этой смеси.
И слёзы сами потекли из глаз.
– Всё хорошо! – я закрыла лицо руками.
– Всё хорошо! – он сгрёб меня в объятия.
Мы стояли среди заснеженных клумб на территории университета, обнявшись. В абсолютной тишине. Ни машин, ни ворон. Будто и не Москва вовсе.
Будто земля остановилась. Решила подождать. Дать нам время насладиться сопереживанием. Пониманием. Дать нам шанс надышаться друг другом, пока я не отстранилась, судорожно вздохнув.
В ушах что-то скрипнуло, и звуки обрушились на меня водопадом, до того сдерживаемые заложенными от слёз каналами.
Всё материально. Никакого волшебства. Это только сумерки и отёки от моих слёз. Я вновь начинаю придумывать себе историю.
– Я приглашаю вас с сыном к нам в гости. Ты ведь была уже на нашей даче? Приезжала к отцу, когда готовилась к защите диплома. Мама помнит тебя и ждёт. Замучила меня своими настойчивыми приглашениями, – заговорил Ярослав, отступая от меня на шажочек и придерживая под руку на скользкой плитке.
– Да я была в доме. Недолго. Несколько раз. Но я хорошо помню твою маму. Очень домашняя и милая женщина. Она кормила меня пирожками с курицей, – улыбнулась я своим воспоминаниям.
Жена сухого и желчного Игнатьева на удивление оказалась милой и домашней. Полноватая уютная женщина улыбалась мне глазами и переживала, что я голодна. И очень заразительно смеялась, заряжая всех своим весельем и доброжелательностью.
Игнатьев рядом со своей женой преображался. Становился ироничным. Шутил. И улыбался всякий раз, когда встречался глазами со своей Софушкой, Софьей Леонидовной.
– Поехали в эти выходные? – предложил Ярослав, – мама будет рада.
– А поехали! – махнула я рукой.
Мы дошли до лаборатории, и я занялась оставленными делами. Сосредоточилась на работе, полностью отключившись от реальности.
Нужно свести воедино огромный пласт проведённой работы. Отсортировать и распределить данные.
Хорошо, что я в своё время уже работала с подобными задачами. Мне это было не то, чтобы легко, нет, не легко, но знакомо. И знакомая работа систематизировала мои эмоции тоже. Успокаивала.
Через два часа я вышла на крыльцо уже абсолютно с другим настроением.
– Пройдёмся? – спросил Ярослав.
– С удовольствием! – ответила я и со всей возможной скоростью понеслась к реке.
Подсвеченная апельсиновыми фонарями Бережковская набережная напротив нас казалась близкой и сказочной. А бело-красные трубы ТЭЦ словно рождественские леденцы подпирали небо. Вдали подсветкой отблесками виднелись башни Москва-Сити. Сюрреалистичным нереальным видением.
Скамейки, клумбы, деревца, гранитный парапет, всё в тонкой корочке льда отражало бесчисленные фонари и огни проезжающих машин.
Почти чёрная холодная вода реки масляно медленно текла равнодушно мимо нас.
– Я завтра встречусь с адвокатом, и он мне подробно всё расскажет. Но предварительно, как я поняла, мы выиграли очень хорошо. То, что Владислав стал козырять своими деньгами, сыграло с ним плохую шутку. Алименты назначили зверские! – рассказывала я, быстрым шагом преодолевая проезжую часть, чтобы подойти к парапету набережной.
– Я разведена, и сын будет жить со мной! – прокричала я над водой.
Мимо проезжала какая-то молодёжь на машине, и в приоткрытые окна раздавалась на всю улицу латиноамериканская мелодия. Что-то в стиле румбы.
И мы с Яром, не сговариваясь, сделали первый, длинный и плавный шаг друг навстречу другу.
Шаг, шаг, поворот. Прогиб. Шаг. Поворот. Поворот.
Танец зарождающейся скрытой страсти. Танец-обещание.
Танец возможных надежд.
Тридцать четвертая глава
Дача Игнатьевых располагалась на северо-западе Москвы. Огороженный гектар сосен и небольшой, по нынешним меркам, скромный дом. Одноэтажный, но с мансардой в центральной части и балконом, нависающим над входом.
Всё добротное. Построенное ещё в начале прошлого века дедом Игоря Александровича.
Даже оконные рамы не привычно-пластиковые, а деревянные. Отлично подогнанные и прокрашенные. В верхней части дроблёные планками на более мелкие стёкла. А в средней части окон устроены маленькие открывающиеся створки – форточки. Для проветривания.
На территории я не заметила особых грядок, как это принято у огородников. Да и клумб тоже не было видно.
Немного вдали, вдоль дорожки, виднелась небольшая теплица и ещё крошечный домик. Баня, наверное.
Воздух! Изумительный воздух соснового бора. Прогретого солнцем и продуваемого ветрами. Высоченные красавицы, сияя солнечными жёлто-оранжевыми стволами шумели кронами в вышине, дразня ускользающим смолистым запахом и тихонечко поскрипывая. Вроде совсем недалеко от Москвы, но какой же упоительный здесь воздух! Свежий и терпкий. До головокружения. Его можно было пить, как нектар.
Нас встречали.
Софья Владимировна куталась в пуховый платок на крыльце, прислонясь к дверному косяку.
Пока я парковала машину и выгружалась, помогая выйти Данилке, Ярослав уже подошёл к матери и выговаривал ей, бережно обнимая за плечи.
Поскуливал, радуясь встрече, его пес рядом. Виляя всем собой сразу от счастья и тыкаясь холодным носом во всех гостей скопом.
– Мама! Зачем ты вышла? Сидела бы в тепле, а то ещё простудишься. Долго ли прихватить на ветру!
Софья Владимировна улыбалась сыну, поглаживая его руку, и немного покачивала головой.
– Вероника! Я так рада, что ты согласилась приехать! – протянула она ко мне свои сухие маленькие ладошки. – Здравствуй! Проходите, будьте как дома. Мы рады вам!
Данечка немного смущался в незнакомой обстановке первое время. Затем Яр увёл его показывать кабинет, и они там застряли надолго.
Когда я из любопытства заглянула в комнату, то увидела увлечённо разговаривающего с Ярославом сына. Они стояли напротив большого глобуса, и что-то с интересом на нём рассматривали, водя пальцами по невидимым с моего расстояния линиям.
Так увлекательно, что мне немедленно захотелось присоединиться. Но я аккуратно отступила из кабинета, оставив мальчишек одних под понимающим взглядом хозяйки дома.
– Не волнуйся! – произнесла она, улыбаясь, – там настоящая комната сокровищ для мальчишек с пытливым умом. Ещё придётся вызволять их оттуда на обед.
Мы ушли с Софьей Владимировной на кухню, неожиданно очень современную и лаконичную. Со шкафами до потолка и пустыми рабочими поверхностями. Металл, стекло, пластик. Никаких лишних деталей. Только кружевные занавески на окне контрастом подчёркивали эргономичность комнаты приветом из прошлого.
За чаем с вареньем с неизменными за десять прошедших лет пирожками я рассказала этой уютной женщине с понимающими глазами всю свою семейную жизнь. Незаметно для себя. Уже перейдя к разводу и мерзости тех событий, я очнулась, что, пожалуй, не стоило грузить так пусть доброжелательного, но всё-таки чужого пожилого человека. Но Софья Владимировна успокоила меня, уверяя, что ей интересна моя жизнь, а мне необходимо выговориться. И желательно с нейтральным человеком.
Нам всем так не хватает понимающего нейтрального и неосуждающего
