— Тогда лошадь нужна. Сиди здесь, я к реке. Уведу у пацанов. Они сейчас в ночном, там больше двух десятков лошадей, а эти трусишки, как меня увидят, так разбегутся. Переодеться и намазаться надо.
Не было шишиги с час. Санька даже закемарил и заснул бы, но пара надоедливых комаров крутилась у уха. Одного прогонит… А! Одну прогонит, вторая подбирается, пищит, но лезет. Это не про… Это про комаров.
Потом топот раздался. Сашка подорвался и полез в ночь из землянки. А ведь красота. Опять всё небо усеяно звёздами. Опять млечный путь полноводной яркой рекой пересекает небо. Опять, чуть обкусанная с боку правого луна, с оспинами своими, сияет, готовая указывать дорогу паре молодых отравителей. Мстителей.
— Наша мстя будет страшной, — пробулькал под нос Виктор Германович, и тут увидел коня, которого умыкнула у пацанов в ночном кикимора.
— Твою мать! — это про себя. Девочка же сирота. — Это же конь князя?! Он как всё ваше село стоит.
— Ему на том свете не пригодится. Подержи его за уздечку. Сейчас принесу зелье и поедем.
— Так поедешь, — Кох мотнул головой на кикиморский наряд намекая.
— Так и поеду. Если что, от страха помрут. А не помрут, так обсерутся.
Залезали на великанскую почти лошадь… на великанского почти жеребца (не перепутаешь платья нет) долго. То пытались подтягивать вверх Сашку. Кикимора взгромоздилась на спину и попыталась за руку подтянуть дурня. Не вышло. Нет сил ни у того, ни у другой. Потом Анна слезла и решила снизу подтолкнуть дурня и попала рукой в… и схватила рукой за… А чего трусов-то нет.
— Теперь я обязан на тебе жениться, — сообщил кикиморе Кох, когда всё же оба взгромоздились на вороного жеребца.
— Чего напиться?
— Поехали.
Глава 11
Событие тридцатое
В темно-синем лесу, Где трепещут осины, Где с дубов колдунов Облетает листва
Вороной жеребец летел по дороге, чёрная грива его развевалась на ветру… Да, хрен там. Дорога до Болоховского от леса кикимирного была чуть лучше той дороги с двумя огромными колеями, но мчаться по ней галопом или рысью ночью было бы дуростью. На вороном коняке сидели точно два дурня, один так со справкой, вторая просто безбашенная, но и у них хватило на двоих одной извилины, чтобы ехать шагом. Сорвётся нога жеребца в ямку и кувыркнутся они с этого монстра о твёрдую землю. Можно и к праотцам отправиться, а можно к имбецилизму добавить перелом позвоночника и ходи потом… под себя, прикованным к топчану. Не хотелось.
Виктор Германович вспомнил песню, что Никулин про зайцев пел и припев напевал:
А нам все равно. А нам все равно. Пусть боимся мы Волка и сову. Дело есть у нас В самый жуткий час. Мы волшебную Возим отраву.
— Ты чего мычишь, барчук? — Анна ехала впереди и Сашка — дурень прижимался к ней, держась руками за талию. Сначала. Но дальше не заладилось. Ехать на лошади охлюпкой Виктору Германовичу довелось в первый раз. Ах да, не охлюпкой тоже первый. Ни разу до того Кох на лошади на ездил. А уж на огромном жеребце и подавно. Потому, трясясь всем телом и непрерывно колотя коня по брюху голыми пятками, не от того, что быстрее хотел, а от того, что они — пятки сами телепались, Сашка стал сползать боком со спины великаны. Пришлось вцепиться в кикимору сильнее и плотнее прижаться. Ну и запел песню. Это чтобы не бояться.
Потихоньку стал привыкать и тут сообразил, что обвил тонкую фигурку шишиги руками почти крест на крест и ладонями прижался к бугоркам непонятным. Правой к левому, левой к правому. Чуть не отдёрнул, сообразив, чего это за бугорки с пипочками.
— Песню пою. Про нас, — руки не отдёрнул. Страшно. Ну и приятно… чуть.
— Громче давай.
А нам все равно. А нам все равно. Пусть боимся мы Волка и сову.
Ехали долго. Ну километров семь в час скорость пешком у коня. Так что больше часа. Дорога эта от грузинской вотчины до Болоховского проходила так, что село само оставалось в стороне. Подъезжали с северо-запада. Обогнули поле небольшое и около озера с лещинами спешились. Первым Анна спустила, придерживая за руку, Сашку, и он сразу повалился в траву, так устал с непривычки. Девочка спрыгнула, привязала уздечку к стволику лещины и склонилась над болезным.
— Ты чего, дурень? — лоб зачем-то потрогала ему.
— Устал.
— Ты, барчук, брось это. Скоро светать начнёт, а у нас ещё конь не валялся.
— Повали. Сейчас ноги чуть отдохнут и спина, — промычал Санька.
— Вина? Чего вина, мне за вином идти? — кикимора поближе рожицу, вымазанную зелёным, к нему придвинула.
— Сейчас пойдём. Помоги встать.
— Спать? Ты чего мямлишь, дурень? Какой спать, светает, говорю, скоро. Пойдём! — она схватила его за рукав бабкиного платья и… оторвала почти. Материя хлипкая затрещала по шву.
— Встаю.
Со второго раза получилось. С
