Жду от Филиппова первый том Гумилева — осуществилась наконец моя старая идея: «долг эмиграции — издать его полное собрание сочинений».
Говорили с Д<укельским> и о положении И<рины> В<ладимировны>, и о том, как дать ей возможность закончить воспоминания и иметь дактило-переписчицу.
В «домашней» обстановке И<рине> В<ладимировне> писать очень трудно, ее нужно было бы изолировать: нанять в Париже комнату, где бы она могла работать.
Каждый пансионер имеет право три дня в неделю проводить вне «Дома», если у него есть возможность.
Кроме того, И<рине> В<ладимировне> нужно обратить серьезное внимание и на свои недомогания, лечиться — и лечиться в Париже, а не у наших врачей…
Д<укельский> подошел к вопросу по-американски: «Составьте смету, я, по возвращении, кое-что могу сделать».
— Смету? Разве можно составить смету на «помощь»? — Комната в Париже в месяц стоит 15–20 тысяч старых франков (150–200 новых), а дактило берет по страницам. Если на 6 месяцев, то в общем, думаю, нужно долларов 500…
С.Ю. П<регель> и другие обещали образовать нечто вроде негласного комитета — может быть, и со стороны Д<укельского> (и Лифтона?) что— либо реально тоже присоединится?
Мне очень хочется, чтобы И<рина> В<ладимировна> могла закончить и «На берегах Невы» (Петербург 1919–1921), и «О, брег Сенский» — 2 тома воспоминаний об эмигрантской литературной жизни. Для последнего могу предоставить ей много материалов, писем, фотографий и т. д. (предназначенных для второго тома «Встреч», которым мне уже 10 лет нет времени заняться). (И<рина> В<ладимировна> и Г. Иванов погубили весь свой архив, когда переезжали в Нуёгев и из Hyeres.)
А у И<рины> В<ладимировны> выходит очень, очень хорошо и живо, пожалуй, даже живее, чем кое-что в «Петербургских зимах».
Беда в том, что сил у И<рины> В<ладимировны> сейчас не хватает, все время болеет, а это тоже отражается на работоспособности. А тут еще всякие люди, разговоры, всякая жизненная и душевная чепуха… а живя в Доме, где есть свыше 145 человек, невозможно оградить себя от вторжения этой чепухи.
Очень интересно то, что Вы говорите «о свержении Парижа». Но сил для этого у них нет, ведь брань a lа Рафальский — плохого вкуса, без чувства меры, мало что дает. Критика не может быть только ругательной, она должна быть и конструктивной, и положительной, а для этого у противников «Парижа» нет знаний, вкуса и настоящих способностей.
«Вашу книгу» — «Музу Диаспоры»? — Неужели же Тарасова Вам ее не прислала? Впрочем, «Посев» очень плохо распространяет и здесь; был свидетелем, как спрашивали «Музу», а ее в «Доме книги» не оказалось, продали все, что было, а нового — не прислали от «Посева».
Рад буду встретиться с Вами в 1964 г.[373], «е. б. ж.»[374], как писал Толстой в старости.
И<рина> Н<иколаевна> и я шлем сердечный привет Вашей супруге и Вам.
Ваш Ю. Терапиано
71
<декабрь 1962 г.>[375]
Дорогой Владимир Федорович,
Поздравляю Вас с Новым годом и Р<ождеством> Х<ристовым> и желаю всего самого доброго Вам и Вашей семье.
У нас была забастовка почты, поэтому все вверх дном и горы писем.
Пишу на карточке, но не хочу откладывать поздравления. Очень люблю Моршена, потому что совсем не знаю его и не состою с ним в переписке. Даже Рафальский не может говорить о «петухе и кукушке»! И никакой потомственный псевдоним не скажет: «как о своих пишет!» С Хлебниковым меня попутал Ходасевич, у него неясно сказано. Рад, что Ваша книга дошла до России.
Дукельского, в сущности, я видел и слушал (он все время читал нам свои стихи) в течение часа — это все знакомство. А о «передаче» — ведь это в шутку я сказал, неужели же Д<укельский> принял это всерьез?
Желаю Вам всего доброго.
Ваш Ю. Терапиано
А в 70 № «Н<ового> ж<урнала>» у М<оршена> очень хорошее стихотворение[376].
72
22. VI.64
Дорогой Владимир Федорович,
С удовольствием встречусь с Вами — наконец познакомимся «реально».
Известите меня, пожалуйста, когда приедете в Париж[377], письмом, т. к. «pneu»[378] в Gagny не ходят. Лучше всего в первый раз мне приехать к Вам в отель, т. к. мы не знаем друг друга в лицо.
Итак, до встречи.
Передайте, пожалуйста, мой привет Вашей супруге.
Ваш Ю. Терапиано
73
8. II.65
Дорогой Владимир Федорович,
Не имея от Вас известий после нашей парижской встречи[379], я, признаться, спрашивал себя: что могло быть не так? Почему после вполне дружественных бесед — полное молчание?
Правда, я сам должен был бы раньше написать Вам. Но припадок, случившийся на улице в день встречи с Вами, превратился в затяжное осложнение моей хронической болезни желчных путей (подходящая и необходимая болезнь для критика!), и я вожусь с ним по сей день. Только недавно мой врач нашел как будто бы правильный метод лечения.
А болезнь и загруженность работой в «Р<усской> м<ысли»> сводила на нет мои эпистолярные позывы.
Статья «В защиту Ходасевича» появилась в 1929 году, помнится[380]. Вырезка у меня до сих пор сохранилась, но на ней нет обозначения даты. Если найдете, не откажите тогда сообщить точную дату, т. к. я хочу в одной статье[381] сделать ссылку на Г. Иванова.
Вскоре выйдет небольшой сборник стихов Ирины Владимировны «Одиночество»[382] в одном американском издательстве, а затем — мой[383]. У меня («Паруса»), в сущности, не сборник, а брошюра: это стихи, написанные с августа 63 по август 64, в «Избранные стихотворения»[384] не попавшие, всего 32 страницы.
Спрашивается, зачем издавать такую тетрадку?
Но раз предложили издать, то, конечно, глупо было бы не воспользоваться. А о «Избранных стихах» получил известие, что в Москве их кое-кто прочел и кое-кто кое-что скопировал… — Какой эзоповский «штиль»! Это меня порадовало.
В общем, как говорили мне в «Объединенных писателях» и в «Доме книги», почти вся «Рифма» и почти все другие сборники стихов ушли «туда». Там есть интерес к стихам зарубежных поэтов, их провезти легче, и крамольного в них мало.
«Пипифакс»’ом здесь, в Париже называют туалетную бумагу. Кто пустил в обращение это слово — французы или русские — не знаю, хотя это и не так важно. Маяковский воспользовался им в своих стихах «Парижанка».
Жаль, что домашние заботы отнимают надежду видеть Лидию Ивановну и Вас этим летом в Париже.
Может быть, еще все и устроится, и Вы снова получите возможность посетить Европу?
Шлю мой дружеский привет Лидии Ивановне и Вам.
Ваш Ю. Терапиано
74
13. III.65
Дорогой Владимир Федорович,
Отвечаю на Ваши вопросы.
Pipifax пишется с «х».
Антонин Петрович Ладинский (1896–1961) скончался в Москве 4 июня 61 г.
О Новелле Матвеевой[385] я ничего не знаю.
Адрес Злобина — знаю старый, т. к. очень давно его не видел и не знаю, где он сейчас и что с ним.
Zlobine, 30, Rue Hamelin, Paris 16е.
Только что получил Ваше письмо от 10 марта: Ирине Владимировне все передал.
Адреса Райса не знаю[386], я его никогда не вижу и вообще не симпатизирую его пониманию литературы.
Ирина Владимировна Вам напишет. Она дает свое согласие. Она совсем не была обижена, а просто сама находилась в «неписательном» состоянии для переписки.
Тут главное — «На берегах Невы».
Она пишет, переделывает, дополняет, а нужно бывать в «Р<усской> мысли» каждую среду, т. е. времени как раз только на «берега» и хватает.
Теофиль Готье говорит о «броне гиппопотама» как о необходимом оружии поэта и вообще всякого пишущего. Нужно воспитывать в себе нечувствительность ко всяким внешним событиям, иначе жить нельзя.
Я прошел курс лечения, после которого мне стало легче. Надеюсь на весну и лето, будет тепло, и жизнь — какая-то жизнь в моем состоянии — снова станет возможной.
Книга И<рины> В<ладимировны> уже прокорректирована, а своей корректуры жду (впрочем, без большого волнения).
Сейчас меня занимают совсем иные, не литературные вопросы, но об этом можно лишь при встрече говорить, а писать — ничего не выйдет.
Литературная жизнь в Париже свелась к минимуму, т. к. почти никого уже нет и нет также и желания выступать, читать, спорить…
Но закрепить прошлое необходимо, и в этом должна помочь И<рина> В<ладимировна> своими «На берегах Сены».
У меня есть немало всяких материалов для «Сены», да и в памяти эта эпоха запечатлелась навсегда.
