На роль Сурина мы пригласили Мишу Гохштейна, который никогда не мечтал об этой роли и вообще гораздо больше интересовался собиранием тритонов и личинок стрекоз. Он долго отказывался, но когда я предложил ему за участие в спектакле своего аксолотля, которого мне подарили в день рождения, он согласился.
Репетиции происходили на квартире у Навяжского пять дней кряду с семи вечера до десяти часов. Шурина сестра нас гримировала, и мы имели вид. Шура был типичной старой графиней в длинной ночной рубахе, с повязанной платком головой, с бесчисленными морщинами на лице, исчерченном настоящим театральным гримом. У меня были нарисованные углем усы, черный плащ и офицерская треуголка, а рыжий Миша был в гусарском кивере, который откуда-то принесла Леля, а на щеках у него были густые коричневые баки, которые несколько скрывали его веснушки.
Спектакль мы показывали в субботу 20 ноября 1922 года. Эта дата запомнилась мне на всю жизнь. Зрителями были Шурина мама и Шурин брат Вова, моя мама и больше никого. Немного. Впрочем, трех зрителей было вполне достаточно для такого спектакля. Леля суетилась за кулисами, помогая нам одеваться, суфлируя текст и открывая и закрывая простынный занавес. Все декорации (а их почти не было) мы расставляли сами: стол, стулья, постель графини, для которой мы перетащили из другой комнаты Бовину кровать.
Поначалу все шло хорошо. Миша рассказал про свою знакомую графиню, и во мне загорелось желание с ней познакомиться. Потом я прокрался в ее спальную и, угрожая ей пистолетом, вырвал у нее признание – "тройка, семерка, туз", а она повалилась на постель.
И даже на пододеяльнике появилась кровь (красные чернила).
– Вы мне испортили мое белье! – крикнула в этот трагический момент Шурина мама.
– Не мешайте мне играть! – крикнула в ответ графиня и умерла в страшных мучениях.
Шурка это делал замечательно: корчился в судорогах, дрыгал ногами и закатывал глаза. Он был прирожденным актером. Потом шла сцена в игорном клубе.
Миша метал банк, а я называл свои заветные карты.
"Ваша дама бита", – должен был сказать Миша, но разволновался, стал заикаться и сказал:
– Ваша дама биха!
В публике (три человека) раздался смех, а я, сказав: "Не вижу ничего смешного", достал пистолет и выстрелил себе в висок. Затем я покачнулся и рухнул на пол, ударившись затылком о паркетину и потеряв сознание. Говорят, что раздались аплодисменты (я упал очень эффектно и даже красиво). Шурка и Мишка вышли раскланиваться, а я не мог встать. И тогда на сцену выскочила моя мама с криком: "Володе плохо!"
Меня долго приводили в сознание, прыскали на меня водой, давали мне нюхать нашатырь, щупали мою голову, и в результате я открыл глаза и встал с головной болью.
– По-моему, у него все в порядке, – сказала Шурина мама. – Не волнуйтесь, Анна Александровна.
– Нет, у него далеко не все в порядке, – заявила моя мама. – И у вашего Шурочки тоже. Если бы у них было все в порядке, они бы никогда не додумались ставить "Пиковую даму". Им бы не пришло в головы искажать великого Пушкина, плевать на музыку великого Чайковского и грохаться неизвестно во имя чего головой об пол. Не знаю, как вас, а меня потряс этот спектакль.
Они же слушали эту оперу в замечательном исполнении. Вот это Германн! Как можно после этого решиться на такое исполнение? Как можно превращать в балаган столь замечательное, великое произведение?! А вы, Леля? Как вы могли это допустить! Идем домой, Володя, тебе необходимо полежать.
Мы оделись и вышли от Навяжских. Я был очень расстроен, а Шура мне сказал в передней:
– А все-таки это был хороший спектакль и мы отлично играли. Ну, так нас не поняли.
А Миша уже на улице спросил:
– Когда же ты мне отдашь аксолотля?
– Мне сейчас не до аксолотлей, – сказал я. – За "ваша дама биха" не дают аксолотлей. Надо текст учить. А халтура меня не устраивает.
СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС
Паня Пищик обожала модную до революции писательницу Лидию Чарскую, упивалась ее романами "Княжна Джаваха", "Большой Джон".
Мы, мальчики, не читали Чарскую и только видели ее в Ленинградском Александрийском театре, где она играла в "Маскараде" Лермонтова старую даму в последнем акте. А девочки перечитали в школьной библиотеке все ее книги – слезливые, засахаренные, наполненные вздохами, призраками и сюсюканьем.
В одной из этих книжек Паня прочла о том, как институтки устроили спиритический сеанс, крутили блюдечко и вызывали души покойников. Это произвело такое впечатление на Паню, что она пришла в класс и предложила устроить такой сеанс.
Когда закончилось заседание кружка, девочки остались в классе.
– Если мальчишки не будут нам мешать, они могут остаться, – сказала Паня. – И даже могут принять участие в сеансе.
Павка, Шурка, я – остались.
Паня разложила на столе большой лист бумаги. На нем по кругу были написаны все буквы алфавита. Гая Осипова достала из сумки блюдце, и Тая Герасимова нанесла углем на его краешек черную точку.
– Я буду медиумом, – сказала Паня. – Буду вызывать духов и задавать им вопросы. А вы все подложите пальцы под блюдечко, и оно само вас поведет по тем буквам, из которых сложится ответ духа.
Все сели вокруг стола, и все девочки и мы трое подложили пальцы под блюдечко.
– Тише! – прошептала Паня. – Кого мы вызовем?
– Екатерину Вторую, – сказала Безрукова.
– Нашли кого вызывать! – сказал Шурка. – Лучше уж Софью Ковалевскую.
– Математика и в школе надоела, – сказала Труфанова, – лучше вызвать артистку Сару Бернар.
– Вызываю Сару Бернар. Сара Бернар? Вы здесь? – спросила Паня.
Блюдечко начало шататься влево и вправо и остановилось на букве "у".
– Что значит "у"? – спросил Шурка.
– Подожди, – сказала Герасимова. – Сара Бернар сказала "уй", что значит по-французски "да".
– Вы знаменитая артистка, – сказала Паня, – кого вы считаете своей преемницей у нас?
– Все ясно, – сказал Павка, и блюдечко быстро пошло по буквам п, а, н, ю, п, и, щ. – Паньку Пищик! – закричал Павка.
– Вызовите Ивана Андреевича Крылова, – предложила Элла Бухштаб.
– Иван Андреевич, – сказала Паня дрожащим голосом, – мы просим вас появиться.
– Есть такое дело, – ответил Иван Андреевич.
– Что вы думаете о нас?
Блюдце постояло на месте и потом вдруг заметалось по листу и остановилось поочередно на буквах к, а, к, д, р, у, з, ь, я, в, ы – и получилось: "Как, друзья, вы ни садитесь, все в музыканты не годитесь".
– Убедились в том, что спиритизм существует? – спросила с гордостью Паня.
– Я посмотрел бы, как бы вы спиритовали без меня, – сказал Старицкий. – Это я толкал блюдце, куда надо. А сам Крылов вам ни за что бы не ответил. В следующий раз вызывайте Пушкина. Он вам скажет: "Да здравствует солнце, да скроется тьма!"
СТЕНГАЗЕТА
Заседание редколлегии классной стенной газеты было в полном разгаре. В номер шло много интересных материалов. Статья Лебедева о Гоголе, заметка Югана о ловле тритонов на бывшей даче графа Сюзора на Каменном острове, гневная статья Корженевской об отставании класса по математике и заметка Зверева о том, как Старицкий разбил лейденскую банку, моя большая статья о византийских монетах (на добрых две трети списанная из Большой энциклопедии), карикатуры Недокучаева на Чиркину и Пищик и передовая статья о результатах письменной работы по литературе, написанная Марией Германовной.
Сашка Чернов рисовал заголовок газеты, Ира Кричинская рисовала виньетки.
И вдруг главный редактор Розенберг сказал:
– И все-таки у нас нет острого злободневного материала. Я предлагаю поместить статью о неприглядном поступке нашего товарища, который вчера ответил на "отлично" Бреговскому только потому, что ему подсказала ответ Муся Гольцман. Если мы будем отвечать только по подсказке, – грош цена всей нашей учебе.
По-моему, это будет острая и злая статья. Если хотите, даже сенсационная. Предлагаю поручить написание этой статьи Полякову.
Я сказал:
– Я писать не буду.
– Почему?
– Это не по-товарищески. Я дружу с Шуркой, и я на него писать не стану.
– Вот это номер! – сказал Розенберг. – Мы все дружим друг с другом и, значит, не будем никого критиковать? Хорошее дело! Значит, у нас будет процветать подсказка, шпаргалки, списывание и мы не будем бороться за высокие показатели в ученье? Значит, мы сдаем все принципиальные позиции? Так? Позор, товарищи!
– Нужно написать эту статью, – сказал Кунин.
– Вот ты и напиши ее.
– Мне неудобно ее писать. Мой папа дружит с Шуриным отцом. И Шура и его отец обидятся. Мне неловко.
– Тогда пусть напишет Бухштаб.
– Я не могу этого писать, – сказала Элла. – Муся моя подруга. Она подсказала Шуре ответ, и у меня не поворачивается рука писать об этом.
