в Оптину Пустынь, где ждало спокойствие и умиротворение. Впереди была только смерть, но что будет дальше, когда он прибежит в монастырь, крича в ужасе о мертвяках? А через пару дней они явятся туда за ним. Можно сбежать и оттуда, но от собственной совести не убежишь. Она всегда будет с тобой, а также память, которая всегда услужливо напомнит о твоей трусости.
Вадим не был бойцом, но и трусом себя не считал. Не зная, на что решиться, он упал на колени прямо посреди пыльной вековой дороги и стал молиться.
- Отче наш, сущий на небесах… Помоги, помоги, помоги! Дай сил мне, дай мужество, подскажи, подскажи, подскажи…
Слёзы текли по его лицу, рот дрожал и кривился в судороге страха и страдания. А он всё никак не мог ни на что решиться. Бежать или спасать! Спасать или бежать! Вот крик Петра взвился на высокой ноте и резко оборвался.
- Боже, помоги! Дай силы! Дай мне силыыыыы!
Резкий порыв ветра взъерошил верхушки деревьев, зашумела листва, и наступила тишина. Никто не отозвался на его призыв. Лес равнодушно молчал, занятый своей жизнью. Каждый человек делает свой нравственный выбор сам. И никто другой ему не указ, даже высшая сущность!
Вадим опустил голову, посмотрел на землю. В густой пыли дороги боролись муравей и гусеница. Гусеница была и больше муравья, и сильнее, но муравей не уступал, непрерывно кусая её и стараясь обессилить. Вадим с тоской взглянул на дальний поворот дороги, которая вела в Пустынь.
Что же, он не видел другого выхода, кроме как идти на помощь. Начинать новую жизнь с предательства не хотелось. Предательством не купишь ни жизнь, ни славу, да и деньги, в числе пресловутых тридцати сребреников, быстро закончатся. А дальше что? Он ведь не дурак, всё понимает. Всё или ничего!
Он поднялся из пыли, с тоской ещё раз обернулся назад и, больше не оглядываясь, потопал вперёд. Подобрав утерянный лапоть, нацепил его на ногу и уже быстрым шагом направился к месту боя. Вновь зашумел ветер, играя листвой и хвоей, а на Вадима снизошла благодать. Он понимал, что идёт умирать, понимал, что это глупо, понимал, что можно не идти, но повернуть назад уже не мог.
С каждым шагом его решимость крепла, а все желания и мечты постепенно растворялись и утрачивали всякий смысл. Какая уж там Снежана, что растаяла давно и безвозвратно. В принципе, ему было глубоко наплевать и на Елизара, и на Петра с Сергеем. Но вот что-то не давало ему покоя и ныло в области сердца. Трусом помирать и предавать как-то было не в его правилах, пусть и весьма малых.
Не по-русски это как-то. Сам погибай, а товарища выручай. Руководствуйся прежде всего совестью, а потом уж и выгодой. Выгода тоже имелась, в случае успеха. Вот только Вадим отдавал себе полный отчёт в том, что воин из него никудышный. Он слаб, он убог, он трус!
Нет, он не трус. Вадим шмыгнул носом и, сжав зубы, уверенно пошёл вперёд, уже ни о чём не думая. На его мозг опустилось понимание ситуации, в которую он попал, и теперь ум лихорадочно искал выход из сложившегося положения.
Довольно быстро Вадим вернулся к месту боя и увидел всю развернувшуюся картину. Петра нигде не было видно, а Сергей барахтался на земле, слабо отбиваясь от мертвяка, который разрывал его спину на куски. Один мертвяк был уже упокоен и валялся распластанной тушей на небольшом бугорке, а вот второй убитый мертвяк все ещё клацал зубами на отрубленной голове, с ненавистью зыркая на кузнеца.
Трое мертвяков теснились перед Анисимом и Елизаром, которые стояли спина к спине, сжимая в руках бердыш и топор. Стараясь не производить резких движений, Вадим стал подкрадываться к сражающимся. Он догадывался, что мертвяки реагирует либо на звук, либо на движение. Но времени было очень мало, чтобы незаметно подкрасться. Решив, что быстрота и натиск - это его единственное преимущество, Вадим выпрямился во весь рост и кинулся вперёд.
На ходу замахнувшись кистенем, он резко ударил им мертвяка. Гирька с треугольными наростами ударила в предплечье ходячего трупа. Оно хрустнуло, но это ни к чему не привело. Мертвяк был по-прежнему жив, то есть мёртв. Бросив терзать свою жертву, он оглянулся и ощерился, показав длинные звериные клыки.
Вадима обдала невообразимая вонь. Вспомнился второй мертвяк, которого он убил в лесу. Дальше Вадим действовал по наитию. Он ощутил длину цепи и тяжесть смертельного груза на конце её, сделал шаг в сторону и, с оттяжкой раскрутив цепь, ударил что есть мочи по черепу монстра.
Чугунная гирька влетела в левую глазницу мертвяка, смачно чпокнул выбитый ею глаз, а рука Вадима начала новое движение. Гирька кистеня подскочила в воздухе, раскрутилась ещё раз и обрушила свой удар на лоб монстра, расколов черепную кость. Как бы ни был силён мертвяк в своей жизненной мёртвости, но и у него был предел прочности. Третий удар, уже добивающий, расколол череп, выплеснув из него мерзкое содержимое.
Вадим тут же отбежал в сторону, сдерживая позывы рвоты. Бой только начинался, а мертвяков оставалось ещё трое. Они уже среагировали на новую угрозу, но напасть на Вадима не успели. Елизар, увидев неожиданную помощь, пошёл ва-банк. В один из боевых моментов он внезапным и очень сильным уколом вонзил в тело мертвяка бердыш и оставил его там.
Сам же выхватил саблю и напал на второго мертвяка, выкрикнув своему напарнику.
- Анисим, бей!
Старый монах мгновенно среагировал, выпростав из рукава уже окровавленный чёрной кровью топор, и с размаху ударил им ближайшего мертвяка. Монстр успел убрать голову, и удар топора пришелся ему в грудь, разрубив её, но топор застрял. Это успел увидеть Вадим. Подскочив, он вновь раскрутил кистень, и чугунная гирька с силой опустилась на затылок мертвеца, превратив его в крошево. Мертвяк упал, вырвав топор из рук Анисима.
В это время Елизар из последних сил пластал саблей своего противника, который отмахивался от него длинными руками с твёрдыми и острыми ногтями. Удар сабли отрубил одну кисть, а потом и вторую. Монстр всё равно пытался нападать, но чёрная кровь хлестала из его культей, грозя полностью залить лицо Елизара. Но тот не собирался ошибаться и, резким скачком уйдя в сторону, обрушил удар сабли на шею мертвяка.
С лёгким скрежетом пройдясь по позвоночнику монстра, словно по стали, сабля перерубила его шею. Голова Зенжинского поскакала по пыли, орошая её чёрной кровью. А кузнец, не теряя времени,
