поймали! Мерзавец!
– Анна! – сказал мужчина.
– Оставьте, – сказал Керн. – Всегда полезно высказаться до конца.
– Вставайте! – заорала женщина.
– Я остаюсь здесь. Вы можете поступать, как вам угодно. Сразу же за лесом налево – тропа к чешской таможне.
– Жидовское отродье! – заорала женщина.
Керн рассмеялся.
– Только этого не хватало!
Он видел, как бледный мужчина в чем-то шепотом убеждал остервеневшую женщину и оттеснял ее прочь.
– Он наверняка вернется, – всхлипывала она. – Я знаю, он вернется и перейдет на ту сторону. Он должен нас провести… Это его долг…
Мужчина медленно уводил женщину к лесу. Керн потянулся за сигаретой. И тут он заметил, что в нескольких метрах от него возникло что-то темное, словно из-под земли вынырнул гном. Это был старый еврей, который тоже успел улечься в траву. Он приподнялся и покачал головой.
– Ох уж эти гои!
Керн ничего не ответил. Он зажег сигарету.
– Вы останетесь здесь на ночь? – мягко поинтересовался еврей спустя некоторое время.
– До трех. В три – самое лучшее время. Если никто не проходит, они устают.
– Можем подождать, – дружелюбно сказал старик.
– Это далеко, и кусок дороги теперь придется, наверное, проползти, – ответил Керн.
– Ничего. Можно поиграть себе в еврейского индейца на старости лет.
Они сидели молча. Постепенно на небо пробились звезды. Керн узнал Большую Медведицу и Полярную звезду.
– Мне надо в Вену, – сказал через некоторое время старик.
– Мне, собственно говоря, никуда не надо, – ответил Керн.
– Это бывает. – Старик пожевал травинку. – А потом опять куда-то надо. Так оно и идет. Нужно только подождать.
– Да, – сказал Керн. – Нужно. Но чего ждать?
– В сущности, ждать нечего, – спокойно парировал старик. – Когда оно приходит, оно – ничто. Тогда снова ждут чего-то другого.
– Да, может быть. – Керн снова растянулся на траве. Он чувствовал под головой чемодан, и это было приятное чувство.
– Я – Мориц Розенталь из Годесберга на Рейне, – сказал немного погодя старик. Он вынул из рюкзака тонкий серый плащ-крылатку и накинул на плечи. Теперь он стал еще больше похож на гнома. – Иногда это даже смешно, что у человека есть имя, а? Особенно ночью…
Керн смотрел в темное небо.
– И когда нет паспорта – тоже. Имена должны быть написаны, иначе они не принадлежат человеку.
В кронах деревьев ожил ветер. Он шумел так, словно за лесом было море.
– Вы не думаете, что на той стороне будут стрелять? – спросил Мориц Розенталь.
– Не знаю. Может, и нет.
Старик покачал головой.
– Когда тебе за семьдесят, в этом есть одно преимущество: не так уж много теряешь, рискуя жизнью.
Штайнер наконец узнал, где были спрятаны дети старого Зелигмана. Адрес, сунутый в еврейский молитвенник, был правильным; но тем временем детей переправили куда-то еще. Прошло довольно много времени, пока Штайнер выяснил, куда именно, – поначалу ему везде не доверяли, принимая за стукача.
Он взял из пансиона чемодан и отправился. Дом находился в восточной части Вены. Он добирался целый час. Он поднялся по лестнице. На каждом этаже было по три квартиры. Он зажигал спички и искал нужную дверь. Наконец на пятом этаже он нашел овальную медную табличку с надписью: «Самуэль Бернштейн. Часовщик». Он позвонил.
За дверью послышались шорохи и приглушенные голоса. Потом осторожный голос спросил: «Кто там?»
– Мне нужно вам кое-что отдать, – сказал Штайнер. – Чемодан.
Вдруг ему показалось, что за ним наблюдают, и он быстро обернулся.
Дверь в квартиру за его спиной бесшумно отворилась. В проеме стоял худосочный мужчина без пиджака. Штайнер поставил чемодан на пол.
– Вы к кому? – спросил мужчина в дверях. Штайнер поглядел на него. – Бернштейна тут нет, – прибавил мужчина.
– У меня тут вещи старого Зелигмана, – сказал Штайнер. – Тут должны быть его дети. Я видел, как он погиб.
Мужчина еще минуту рассматривал его.
– Можешь спокойно впустить его, Мориц! – крикнул он затем.
Зазвенела цепочка, заскрежетал ключ. Дверь в квартиру Бернштейна отворилась. Штайнер напряженно вглядывался в тусклый свет.
– Что? – сказал он. – Неужели это… ну, конечно, это папаша Мориц!
В дверях стоял Мориц Розенталь. В руке он держал деревянную поварешку. На плечи его был накинут плащ-крылатка.
– Это я, – ответил он. – Но кто… Штайнер! – сказал он вдруг сердечно и шумно. – И чтобы я вас не узнал! Стал-таки плохо видеть! Я знал, что вы в Вене. Когда мы встречались в последний раз?
– Примерно полгода назад, папаша Мориц.
– В Праге?
– В Цюрихе.
– Правильно, в Цюрихе, в тюрьме. Приятные там люди. В последнее время я немного все это путаю. Полгода назад я опять был в Швейцарии. Базель. Там превосходно кормят; но, к сожалению, не выдают сигарет, как в городской тюрьме в Локарно. Там у меня в камере даже имелся кустик камелии. Не хотелось оттуда выходить. Никакого сравнения с Миланом. – Он умолк. – Входите, Штайнер. Мы, как старые грабители, стоим в коридоре и предаемся воспоминаниям.
Штайнер вошел. Квартира состояла из кухни и маленькой комнаты. Там было несколько стульев, стол, шкаф и два матраца с одеялами. На столе были разложены инструменты, а между ними стояли дешевые будильники и раскрашенный корпус часов с барочными ангелами, державшими старинные часы; секундная стрелка изображала Смерть, размахивающую косой. Над печью на изогнутом кронштейне висела кухонная лампа с зеленовато-белой искореженной газовой горелкой. На железной конфорке газовой плиты стояла большая кастрюля с супом, из которой шел пар.
– Я как раз варю кое-что детям, – сказал Мориц Розенталь. – Я нашел их здесь, как мышек в мышеловке. Бернштейн в больнице.
Трое детей мертвого Зелигмана примостились у печки. Они не обращали внимания на Штайнера. Они не отрывали глаз от кастрюли с супом. Старшему было примерно четырнадцать лет; младшему семь или восемь.
Штайнер поставил чемодан.
– Вот чемодан вашего отца, – сказал он.
Все трое одновременно посмотрели на него, почти не изменив позы. Они даже головы не повернули.
– Я еще успел повидаться с ним, – сказал Штайнер. – Он говорил о вас.
Дети смотрели на него. Они не отвечали. Их глаза поблескивали, как отшлифованные круглые черные камешки. Газовая горелка шипела. Штайнер почувствовал себя неуютно. Ему хотелось сказать что-то теплое, человеческое, но все, что приходило в голову, казалось нелепым и фальшивым перед заброшенностью этих трех молчаливых детей.
– Что в чемодане? – спросил старший после паузы. Голос у него был бесцветный, говорил он медленно, жестко и осторожно.
– Точно не помню. Разные вещи вашего отца. И немного денег.
– Теперь это наше?
– Конечно. Поэтому я и принес его.
– Можно его взять?
– Ну да! – удивленно сказал Штайнер.
Мальчик встал. Он был худой, черный и высокий. Медленно, не сводя глаз
