Из Парижа в Италию он вернулся более длинным путем, заночевал в Лионе, а затем и в Арле, чтобы посмотреть места, изображенные на картинах Ван Гога. Ему удалось сохранить веселое и спокойное расположение духа, хотя погода стояла ужасная. В Арле, несмотря на то что дождь, подгоняемый свирепым мистралем, вымочил его до нитки, он постарался отыскать те точки, где стоял Ван Гог, когда писал тот или иной пейзаж. В Париже купил великолепный альбом репродукций Ван Гога, но не мог взять его на улицу в такой дождь, и пришлось десять раз сходить в гостиницу и обратно, чтобы убедиться, что он правильно выбрал точку. Он осмотрел Марсель, нашел его скучным, если не считать главной улицы Канебьер, и отправился поездом на восток, сделав остановки на один день в Сеи-Тропезе, Каине, Ницце, Монте-Карло. Обо всех этих городах он много слышал, и они оказались именно такими, какими он их себе представлял, хотя сейчас, в декабре, над ними висели серые зимние тучи и не было веселой толпы на улицах, даже под Новый год в Ментоле. В своем воображении Том населял все эти места людьми; мужчины и женщины в вечерних туалетах спускались по широкой лестнице казино в Монте-Карло, курортники в ярких купальных костюмах, легкие и праздничные, как акварели Дюфи, гуляли под пальмами на Английском бульваре в Ницце. Американцы, англичане, немцы, шведы, итальянцы… Любовные приключения, разочарования, ссоры, примирения, убийства. Лазурный берег волновал Тома, как не волновало ни одно место в мире, где он побывал. И ведь он был такой крохотный, этот изгиб Средиземноморского побережья с нанизанными на него, точно бусы, чудесными названиями – Тулой, Фрежюс, Сен-Рафаэль, Канн, Ницца, Ментона и, наконец, Сан-Ремо.
В Риме, куда он вернулся четвертого января, его ждали два письма от Мардж. Она еще не закончила черновой вариант книги, но послала три четверти рукописи и все фотографии американскому издателю, с которым связалась прошлым летом, и он ответил, что идея его заинтересовала. Мардж писала:
“Когда я увижу тебя? Мне очень жаль упускать лето в Европе после того, как я вытерпела еще одну ужасную зиму, но все же я думаю поехать домой в начале марта. Да, наконец ко мне пришла тоска по родине, неодолимая, настоящая. Милый, как было бы хорошо, если бы мы поехали домой вместе, на одном теплоходе. Это возможно? Боюсь, что нет. Ты не собираешься наведаться в Штаты хоть ненадолго зимой?
Я хочу послать все мое барахло (восемь мест багажа, два сундука, три коробки с книгами и всякой всячиной!) малой скоростью по воде из Неаполя, а самой поехать через Рим, и, если у тебя будет настроение, мы бы по крайней мере еще раз съездили в Форте-деи-Марми и Виареджо и другие места, которые мы любим, – на прощанье. У меня не то настроение, чтобы обращать внимание на погоду, которая, конечно, будет мерзейшая. Я не решилась бы. просить тебя проводить меня до теплохода в Марсель, но если я поеду из Генуи? А, как ты думаешь?”
Второе письмо было более сдержанным. Том знал почему: за месяц он не послал ей даже открытки. Мардж писала:
“Я передумала насчет Ривьеры. Возможно, это сырая погода высосала из меня всю энергию, а может быть, моя книга. Так или иначе, я уезжаю раньше, чем думала, 28 февраля на теплоходе “Конституция”. Представляешь, стоит мне ступить на борт, и я в Америке. Американская кухня, кругом американцы, расплачиваются долларами в баре… Милый, мне очень жаль, что я тебя не увижу. Как я могу заключить из твоего молчания, ты. все еще не хочешь видеть меня, ну так и не бери в голову. Считай, что сбыл меня с рук.
Разумеется, я надеюсь, что мы еще увидимся, в Штатах или где-нибудь еще. Если тебе придет в голову совершить прогулку в Монджибелло до 28-го, ты отлично знаешь, что тебе будут здесь рады.
Твоя, как всегда, Мардж.
P.S. Я даже не знаю, по-прежнему ли ты находишься в Риме”.
Мысленным взором Том видел, как она пишет это письмо и плачет. У него возник порыв написать ей письмо, сообщив, что он только что вернулся из Греции, и, дескать, получила ли она две его открытки? Но безопаснее было, чтобы она уехала в Америку, не зная точно, где он находится. Том не стал ей писать.
Его тревожила, хотя тоже не слишком, возможность того, что Мардж приедет в Рим повидаться с ним раньше, чем он подберет себе квартиру. Она может его найти, прочесав все гостиницы, в квартире же не найдет никогда. Состоятельные американцы обычно не сообщали о своем приезде в полицию, хотя подразумевалось, что всякая перемена адреса фиксируется там. Том однажды разговаривал с американцем, постоянно проживающим в Риме. Тот снимал квартиру и говорил, что сам никогда не беспокоился по поводу полиции и она никогда не беспокоила его. На случай, если Мардж внезапно нагрянет в Рим, у Тома висела наготове в шкафу его собственная одежда. Он ничего не изменил в своей внешности, кроме цвета волос, а это было легко объяснить: мол, выгорели на солнце. Ну и пусть Мардж отыщет его, ничего страшного. Первое время Том забавлялся карандашом для бровей – у Дикки брови были длинные и чуть приподняты к рискам. И еще накладывал немного грима на кончик носа, чтобы сделать его длиннее и острее. Но и то и другое было легко заметить, и он от этого отказался. В перевоплощении главное – проникнуться настроением и характером человека, роль которого играешь, да еще усвоить соответствующую мимику. Остальное приложится.
Десятого января Том написал Мардж, что три недели был в Париже один, а теперь вернулся в Рим, что Том уехал из Рима месяц назад, сказав, что поедет в Париж, а оттуда в Америку, но в Париже они не встретились. Что он еще не снял квартиры в Риме, по ищет ее и, как только найдет, сообщит адрес. Он рассыпался в благодарности за посылку с рождественскими подарками:
Мардж прислала ему тот самый свитер с полосками в виде буквы V, который она еще с октября вязала, то и дело примеряя на Дикки, альбом живописи раннего Возрождения и бритвенный набор в кожаном футляре с инициалами “Г. Р. Г.” на крышке. Посылка пришла только шестого января, из-за нее-то он и взялся за перо. А то еще Мардж подумает, что он не получил ее, чего доброго, испугается, не случилось ли с ним беды, и кинется его разыскивать. Он спрашивал, получила ли она его посылку. Он отправил ее из Парижа и выражал опасения, что она придет с опозданием. Он приносил извинения и писал:
“Я снова занимаюсь с Ди Массимо, и, на мой взгляд, получается у меня недурно. Я тоже соскучился по тебе, но, если ты пока в силах выносить мой эксперимент, я бы предпочел не видеться с тобой еще несколько недель (разве что ты действительно надумаешь вдруг уехать домой в феврале, в чем я до сих пор сомневаюсь), а ты в это время не пытайся со мной встретиться. Привет Джордже с женой, и Фаусто, если он еще не уехал, и Пьетро с пристани…”
Письмо было выдержано в том рассеянном и немного меланхолическом духе, в каком Дикки всегда писал письма. Его нельзя было назвать ни теплым, ни холодным, и оно ничего не говорило по существу.
На самом деле Том уже снял на год квартиру в большом многоквартирном доме на Виа Империале неподалеку от Порта-Пинчана, хотя и не предполагал подолгу жить в Риме, особенно зимой. Ему просто хотелось иметь дом, прочный тыл, которого у него не было уже много лет. К тому же жить в Риме было престижно. Рим был частью его новой жизни. Ему будет приятно сказать где-нибудь на Мальорке, или в Афинах, или в Каире: “Да, я живу в Риме. У меня там квартира”. Именно так принято говорить в кругу богатых американцев, разъезжающих по свету. Иметь квартиру где-нибудь в Европе было для них так же естественно, как иметь гараж у себя на родине. Тому хотелось также, чтобы его квартира и выглядела изысканно, если даже он не станет приглашать гостей. Сначала он предпочел не иметь телефона, даже если номер не будет включен в телефонную книгу. Но потом установил его, посчитав скорее мерой предосторожности, чем источником опасности. В квартире была большая столовая, спальня, нечто вроде маленькой гостиной, кухня и ванная. Обстановка, пожалуй, чересчур роскошная, но это подходило к респектабельному району и к респектабельной жизни, которую он собирался вести. Квартирная плата составляла сто семьдесят пять долларов в месяц зимой, включая отопление, и сто двадцать пять летом.
