Я развернул… И…
— Твою же мать… Этого мне ещё не хватало, — в сердцах сказал я.
Глава 12
5 мая 1684 года.
Урок закончился. Я поблагодарил Базилевича за весьма содержательное занятие. Ошибки и недочеты с ним мы разбираем после, и уж точно не в присутствии государя.
Сегодня Базилевич преподавал царю физику. По моему учебнику, но со своим колоритом. Упоминание Господа даже при изучении Закона всемирного тяготения — это что-то странное. Но оно работало. Петр Алексеевич с привычными, вбитыми под корку головного мозга, околорелигиозными формулировоками воспринимал материал куда как быстрее.
Так что я был доволен Базилевичем и не жалел своего времени на то, чтобы немало чего ему объяснить, наставить на путь научного познания. Пусть бы стал великим ученым. Он же православный, почти что русский. И будет точно не один такой.
Но меня терзали смутные догадки…
— Ты иезуит? — как-то я прямо в лоб спросил Алоиза Базилевича.
— Я не вхожу в Орден, — отвечал он мне.
Можно было после этого еще с десяток вопросов накинуть. Ведь не было однозначного ответа, что «нет». Но я решил проследить за Базилевичем, понять, что за человек рядом со мной, с государем.
Нет, к Петру допускаются люди лишь после тщательной проверки, причем не только на откровенное оружие, но и манжеты проверяются, перстни, все, — можно же и яд принести. Потому я не боялся покушения.
Но складывалось впечатление, ну или это лишь ощущения, что со мной хотят говорить, наладить контакт, но уже на абсолютной иной основе. Не через силу, а договариваясь.
Так ведь я же не и не против. Тем более, что мне нужно бы знать, что делать со всем этим, как оградить своего сына Алексея от любых посягательств. И без того чтобы я понимал замыслы иезуитов, никак.
А так, ведь можно, под пристальным присмотром Русской Православной Церкви открыть за счет иезуитов даже пару школ. Ну и мы им что-нибудь… Например, что отменю охоту на иезуитов. Уже четверо в Речи Посполитой убито, один в Киеве. Говорят, что в Италии кого-то зарезали. Но связано ли это с объявленной мной награды, не понять. А так, да — я платил.
— Егор Иванович, ты хотел со мной еще о чем поговорить? — спросил Петр, когда за вышедшим Базилевичем стражник закрыл дверь.
— Вот, ваше величество, новые сводки о том, что происходит в Австрии, — сказал я, переходя сразу к делу и предоставляя Петру Алексеевичу несколько исписанных листов бумаги. — Это на немецком языке, но у меня есть перевод, если будет угодно. Но…
— Ты, как я погляжу, никогда не забываешь о том, что ещё и являешься моим наставником, — усмехнулся Пётр Алексеевич. — Что? На немецком читать? Упражняться в языке?
— Если так будет угодно Вашему Величеству, — сказал я.
— Угодно… Не идет у меня немецкий. Голландский — добрый, хфранцузский и то неплох. Не пойму отчего немецкий не так…
— А ты государь в иной раз девку бери не голландку, дочку мастера ювелира Пауля Ван ден Брука, а немку. Быстрее выучишься, — сказал я.
— Кто доложил? Говорил жа, кабы не прознали! — вдруг разъярился царь.
— Вот и наука, Ваше Величество. Доверяй, но проверяй. А еще не оставляй следов. Видели тебя и девицу Хариссу, в щели сарая, где ты ее мял в позах разных и видели…
— Но я…
— Государь! Тебе Господь Россию дал! Ты — Россия. Так и вести себя нужно, — сказал я.
Может и жестко, даже вероятно, что с последствиями. Царь еще и обижаться станет. Но если я ему такое говорить не буду, то кто? Честно признаться, если такими темпами пойдет, то ни одной девицы в Немецкой слободе не останется без того, чтобы похвастаться близостью с русским царем. И все это Лефорт.
— Лефорта не тронь! Не смей! Я остепенюсь! — сказал мальчишка.
Екарный же Бабай, ему всего-то чуть больше двенадцати лет. Да я в иной жизни, в его возрасте еще и не помышлял о женщинах. И вправду взрослеют в этой реальности на года три быстрее, чем в иной.
— Коли все так, то заимей себе одну полюбовницу, но не прикипай к ней, пусть мало кто знает о ней, — сказал я.
Если что-то победить нельзя, то его стоит возглавить. Нужно будет заняться поиском красавицы для Петра. Да чего там, есть у меня! Глеб Венский, мой адъютант, определился, наконец. Подурил голову рыжей, но выбрал Прасковью.
Конечно, рыжая-бестыжая может стать проблемой. Она ушлая деваха и окрутить царя-подростка способна. Но главное же вовремя пресечь. А так у меня будет еще один рычаг давления на Петра, ну и шпион. Хотелось бы знать, что поет в уши государю Лефорт и иже с ним. Но… двенадцать лет! И я уже не могу ничего сделать, кроме как стать во главе этого безобразия. Иначе найдутся те, кто Петру откроет не «окно в Европу», а врата разврата. А так, если умеренно, то и ничего же страшного. И до него юноши царские развратничали и после него будут, уж точно.
Государь стал читать, запинаясь, делая ошибки, но, между тем, его немецкий становится уже куда как лучше, чем, к примеру, год назад. Изъясняется очень даже недурственно, с ошибками, но государя все понимают, а он практически понимает в ответ, ну вот грамматика, конечно же, там всё печально.
Впрочем, мы ещё не смогли избавиться от всех ошибок, которые государь совершает, когда пишет на русском языке, чего уж тут думать о грамматике голландского, французского или немецкого.
Да, именно эти три языка и изучает Пётр Алексеевич, причём, по его собственному желанию, наиболее углублённо решил познать именно голландский. Всё равно есть у него определённая тяга к этой стране, влечёт она к себе.
— Сие означает, что цесарский император одержал победу под Веной? — спросил царь.
— Да, ваше величество, и известие об этом скоро придёт в Москву. Через неделю, али две. Но можно будет сыграть эту карту, — сказал я. — Мы же знать того не должны, что случился перелом в войне.
— Но как сыграть? — спросил Пётр Алексеевич, вставая со своего кресла и направляясь к окну.
Стояла знойная жара. И я бы, если уж быть откровенным, с превеликим удовольствием облачился бы в шорты и одел бы такую футболку, а не парился, пусть и в новёхоньком, но всё-таки пошитом из шерсти мундире генерал-лейтенанта.
И у окна-то оно полегче будет, чем внутри душной комнаты.
— Ты, по всему видать, хочешь, чтобы я сам сказал, как нам можно сыграть эту карту? — спросил царь.
— Если так будет угодно Вашему Величеству, — сказал я.
Он задумался. Так уж выходило, что даже когда мы не были на уроках, всё равно, так или иначе, во мне пробуждался дух наставника, и я вот порой ставил такие проблемные задания перед государем, предоставляя возможность выбрать тот вариант решения, который был бы полезен для России.
— У нас нынче заключено соглашение с турками. Ни мы, ни они его не нарушали, но чтобы считаться державой, которая победила османов… И не разорвем это перемирие, так и не станем державой-победительницей в очах Европы.
— Позвольте, Ваше Величество, похвалить вас, как ученика. И одновременно восхититься вами, как моим монархом. Нет большего счастья, чем служить вам, — сказал я.
— Ты это чего, Стрельчин? С чего расплылся в европейских поклонах и в словоблудии? Обычно говоришь иначе, — сказал царь и прищурил левый глаз.
Знаю такое выражение лица, словно бы пытается просканировать меня и в чём-то уличить.
— Ваше величество, если вы хотите помочь мне, Отечеству, верному вам Богом… Видит Бог, что я ни на кого и никогда клевету не возвожу, не осуждаю, со всеми разговариваю и прислушиваюсь ко всем. Но нынче я уже не в силах. Или мне вызывать на дуэль боярина Шеина, или же я стану переманивать последних мастеров из Пушкарского приказа и делать такой Приказ у себя, в Русском торгово-промышленном обществе, — сказал я.
Было неприятно. Не люблю я кляузничать, обращаться к вышестоящему руководству, чтобы оно помогало решить проблему, которая, казалось, моя, и не нужно дёргать начальника по пустякам.
Но прошло полгода с того разговора с Шеиным, главой Пушкарского приказа, когда мы с ним вроде бы как договорились о том, что будет создана пушка с конусной камерой. Но нет, никакой пушки до сих пор нет, идёт какая-то возня…
