а также моим собственным, — подчеркивал он, — только пять дают по роже. Но то холерички, истерички, а сангвиники или, скажем, пикники, то так не делают. Они сдержанны». Адам всегда внимательно слушал его, но после этих глубоких знаний по теории бракосочетания не мог применить в жизни ни одного абзаца, как, кстати, и сам Ховрашкевич. Ибо оба принадлежали к группе холостяков, о которых в народе говорили: «Таких только опытная женщина на себе может женить».
— Ну, что вы? Решили? — спросила его девочка. — Согласие?
— Согласие! — Адам твердо сжал в правой руке ручку портфеля.
— Понимаете, все у нас было запланировано. А теперь… Леня не приехал, и ребят выходит меньше, чем девушек.
— Я понимаю, — кивнул Адам и направился к буфету, находившемуся в конце зала для транзитных, в котором транзитных не было.
У Кухлика было то состояние, которое бывает у абитуриента, который неожиданно для самого себя заметил свою фамилию в списке засчитанных, но очень и очень в том усомнился, а потому не спешил давать телеграмму матери: а вдруг однофамилец?
— Вы куда? — спросила одна из девушек.
— В буфет, — кивнул головой на вывеску Адам.
— Ничего не нужно. У нас есть все.
Но Адам уже перешагнул порог и бросил глаз на витрину, ища там бутылку шампанского. Слева была еще одна, слабо замаскированная, как вход в бомбоубежище, дверь. «Маленький зал для начальства», — догадался Адам. Среди высоких столов с мраморными, как для «доминошников», пятачками медленно и лениво прохаживалась официантка, по призыву областной конторы общественного питания в совершенстве овладела еще одной, смежной профессией — убирать со столов.
Впрочем, как бывшая официантка, она умела хорошо ссориться, выгоняла (вместо дружинников) пьяниц, сходившихся сюда со всего городка, а также показывала свою честь перед приезжими.
За прилавком среди мотков (подобных троллейбусно-трамвайным билетам, которыми начиняют кассы в вагонах без кондуктора), продавала талончики на котлеты с мясом и гуляши с салом рябая буфетчица. Возле нее, словно в лаборатории алхимика времен Григория Сковороды, стояли раскупоренные бутылки со всеми возможными этикетками, стаканы и отбитая мензурка с распределительной шкалой. Буфетчица говорила, будто бросала на счеты. Одной рукой считала деньги, другой отпускала, не забывая при этом в нужный момент и в нужном месте почесаться. Смотрела на всех свысока, поэтому именно таким взглядом сначала смерила и Адама, но, заметив в нем приезжего, приобрела вид Варвары-великомученицы и, отстранив своих постоянных посетителей, никогда никуда не спешащих, обратилась непосредственно к Баронецкому:
— Слушаю вас.
— Бутылку шампанского и букет цветов, — выпалил Адам и испугался своих слов, особенно последних.
Кто-то прыснул в кулак, но буфетчица как хозяйка дома только шикнула на него. Она была практичная и опытная женщина, а потому на всякий случай любила поставить свечу (а что, если завтра этот угрюмый человечек окажется ревизором?).
— Шампанское, пожалуйста, — сказала она так, будто месячник культурного обслуживания в городке не кончился, а именно начался. — А цветы не держим. Нам запрещают… На привокзальной площади. Возле ларька "Тюльпан". Там у бабушек и купите, — косточки она бросала по привычке, одновременно передавая приезжей информацию: «Цветов не держим», «У бабушек купите».
Поскольку этот раздел только разворачивается, а Кухлик уже идет как свой среди местечковых девушек и ребят, которые неожиданно пристроились к ним и ревниво косились на Адама, мы позволим себе нарисовать более полный образ — образ Кухлика-Баронецкого. О нем у вас уже сложилось определенное впечатление, но, на наш взгляд, исчерпывающей информации пока нет…
Поверх серого костюма для командировок Адам одежда плащик «болонья», которая уже в двух местах была аккуратно подклеена им самим (после того, как это сделали постоянно перевыполнявшие план работники комбината бытового обслуживания). Между двумя концами поднятого воротничка висел тяжелый приплюснутый нос боксера-профессионала, доставшийся Адаму чисто случайно, поскольку он ни разу в жизни не видел ринга.
Пока в комнате, куда привели Адама, девушки сервируют стол, протирают фужеры, нарезают колбасу и ветчину, мы спокойно продолжим рассказ. Возможно, местами она будет то веселая, то грустная, но в том уже не наша вина: такие натуры у наших героев разные, как лицо, как характеры, как дни. Не все же оптимисты, как, скажем, Сидалковский или Стратон Стратонович Ковбык. Адам Баронецкий, например, обладал склонностью к пессимизму. Он говорил, что ему всегда ни в чем не везет: дыни покупает перезрелые, арбузы выбирает зеленые, орехи — пустые, фрукты — червивые, а лотереи выигрывают только рубля, хотя из каждой зарплаты он брал их целых десять.
В характере Адама было что-то от зайца, в которого дважды стреляли, а еще один раз он попал под лучи автомобильных фар: глаза светились настороженно, слегка испуганно, но с доверием. Из-за каждой мелочи он очень страдал. Когда с ним вдруг кто-нибудь не поздоровался, Адам уже не мог работать. Думал, анализировал, перебирал в памяти, как книги на стеллаже, все случаи, все взвешивал и сам себя спрашивал: "С чего бы это?" Если кто-то из начальства повышал голос, Адам был уверен — попал в немилость, а со временем попадет и под сокращение штатов. Кто-то, не думая, бросал ему какую-то резкую реплику, Кухлик был уверен — уже хотят выжить. На собрании или на очередном совещании раскритикуют для профилактики или авансом, Адам всю ночь не мог заснуть, а на утро собирался, подать заявление «по собственному желанию»…
— Адам, вы так долго не протянете. Будьте как бубен. Из него, как из гуся вода, — говорил ему иногда по-отцовски Ковбык.
Над Адамом все подтрунивали, вызывая его по телефону то от имени Нещадима, то от имени Стратона Стратоновича, сочиняя ему письма, записочки и т. д.
Однажды Адам был близок к счастью, как и к лотерейному выигрышу. Не он, а с ним познакомился один врач из Сум, по имени Клава.
— Вот вам мой адрес, Адам, — сказала она грустно. — Захотите — напишете.
Адам обрадовался, словно ребенок новой игрушке, но ненадолго. Неожиданно для себя он обнаружил, что не умеет писать девушкам письма. Поэтому «по секрету» обратился к Ховрашкевичу, который знал, как он говорил, о женщинах все на свете и потому не женился. Тот и написал за него письмо — такого, в которое даже сам не поверил.
Письмо понравилось и Клаве В., и она немедленно послала Адаму ответ.
«Боже! — восклицала Клава в одном из абзацев. — Адам, как вы хорошо, с научным подходом пишете письма. Не обижайтесь, но я бы никогда не подумала. Вы как Бернард Шоу. Это не письмо, а настоящая беллетристика. Зеркало Вашей души. Его можно печатать как эталон. Как вы непринужденно ведете рассказ! Вроде бы не
