слёз.
— Ты нечто особенное, Ари.
— Мои сёстры — это те, кто уезжает. Мой брат, он единственный, кто так и не нашёл своего пути. И, мам, я думаю, я тот, кто остаётся.
Я видел, как слёзы матери текли по её лицу. Она положила руку мне на щёку.
— Ари, — прошептала она, — Я никогда не любила тебя больше, чем сейчас.
* * *
Я долго принимал горячий душ, и когда мыл своё тело, подумал о Данте. Я не думал о нём нарочно. Он просто был там, в моей голове. Ножка лежала в изножье кровати. Она больше не могла прыгать. Поэтому я поднял её и положил на кровать. Она положила голову мне на живот, и я сказал ей:
— Ты лучшая собака в мире, Ножка. Самая лучшая собака на свете, — она лизнула мою руку. И мы оба заснули.
Я видел сон о брате, о сёстрах и обо мне. Мы сидели за кухонным столом, разговаривали и смеялись, и все мы выглядели очень счастливыми. Когда я проснулся, я улыбался. Но я знал, что это был всего лишь сон, и также знал, что он никогда не сбудется. Жизнь не была кошмаром, но и хорошим сном не была тоже. Жизнь вовсе не была сном. Она была тем, в чём мы все должны были жить. Как я собирался прожить свою жизнь? И Данте, на что была бы похожа моя жизнь без него?
* * *
Я проснулся рано, и Ножка пошла на кухню, следуя за мной. Я сварил кофе, выпил немного апельсинового сока и достал дневник:
Дорогой Данте,
Я не знаю, почему я не хотел говорить об этом с тобой, хотя мы оба понимали, что сын Эммы умер от СПИДа. Я мало что знаю об этой болезни, но я знаю, что именно так умирают геи. Я смотрю новости по вечерам со своими родителями, и никто из нас никогда не разговаривает. Твоя мама, вероятно, много знает об этом. Я не знаю, видели ли вы заголовок в — Нью-Йорк таймс, который читала Эмма, в котором говорилось: — Сталкиваясь с эмоциональными страданиями от СПИДа. Я слышал, как папа сказал маме, что четыре тысячи мужчин умерли от этой болезни. Мать сказала, что это было нечто большее. Сорок тысяч геев, Данте. Я думаю, печаль Эммы и то, как грациозно она справилась со своим горем, действительно тронули меня. А вчера, когда мы вернулись и погрузились в наши маленькие драмы, то забыли о картине, которую она нам подарила. Я думаю, мы должны повесить её сегодня в твоей комнате.
Мир для нас небезопасен. Есть картографы, которые пришли и составили карту мира таким, каким они его видели. Они не оставили нам места, чтобы написать наши имена. Но вот мы здесь, мы в этом. В этом мире, который нас не хочет, в мире, который никогда нас не полюбит, в мире, который предпочел бы уничтожить нас, а не освободить для нас место, хотя места в нём более чем достаточно. Для нас нет места, потому что уже решено, что изгнание — наш единственный выбор. Я читал определение для этого мира, и я не хочу, чтобы это слово жило внутри меня. Мы появились на свет, потому что так хотели наши родители. Я думал об этом, и в глубине души я знаю, что родители привели нас в этот мир по самым чистым причинам. Но независимо от того, как сильно они любят нас, их любовь никогда не приблизит мир ни на дюйм к тому, чтобы приветствовать нас. Мир полон людей, которые глупы, подлы, жестоки, вспыльчивы и уродливы. Я думаю, что в мире, в котором мы живём, есть такая вещь, как истина, но я чертовски уверен, что не знаю, что это такое. И есть дохрена придурков, которые думают, что это нормально — ненавидеть того, кого они хотят ненавидеть.
Ты центр моего мира и это пугает меня, потому что я не хочу растворяться в тебе. Я знаю, что никогда не расскажу тебе ничего из этого, потому что, ну, потому что есть вещи, которые мне просто нужно сохранить. У мужчин, умирающих от СПИДа, есть плакат с надписью — молчание = смерть. Мне кажется, я знаю, что это значит. Но для такого парня, как я, тишина может быть местом, где я свободен от слов. Ты понимаешь это, Данте? До того, как я встретил тебя, я ничего не думал о словах. Они были невидимы для меня. Но теперь, когда слова видны, я думаю, что они слишком сильны для меня.
Теперь моя голова загромождена словами, загромождена любовью и загромождена слишком большим количеством мыслей. Интересно, узнают ли когда-нибудь такие люди, как я, на что похож мир?
Я закрыл дневник и допил кофе. Потом переоделся в спортивную одежду. На лице Ножки было печальное выражение.
Я поднял глаза и заметил, что мама наблюдала за мной.
— Снова разговариваешь с собакой?
— Да.
— Я читала, что люди, которые разговаривают с собаками, более сострадательные, — она расчесала мои волосы пальцами. — Удачной пробежки.
Мне хотелось поцеловать её в щеку. Но я этого не сделал.
Я побежал. Я бежал так, как никогда раньше не бегал. Я убежал, может быть, от гнева, а может быть, и от любви. Или, может быть, потому что бегать не всегда было плохо. Можно бежать и убегать до тех пор, пока ты снова не вернёшься домой.
Девять
Я СМОТРЕЛ НОВОСТИ с отцом.
Это был способ провести с ним время.
И то, что он смотрел в новостях, действительно вывело его из себя. Я никогда по-настоящему не видел его гнев, и был рад, что он сердился не на меня. Они взяли интервью у ветерана, который нападал на всех протестующих, маршировавших по улицам Сан-Франциско. Мужчина сказал, что он развязал войну не для того, чтобы все эти извращенцы могли получить свой шанс проявить неуважение к собственному правительству и разгромить улицы. — Пусть они переедут в Китай.
И отец сказал:
— Хотел бы я усадить этого засранца прямо здесь, в этой гостиной, и поговорить с ним как мужчина с мужчиной, ветеран с ветераном. Он бы не разговаривал как такой надменный засранец. Я заставлял бы его читать Конституцию и Билль о правах вслух, просто чтобы я знал, что он это понимает. Потому что, очевидно, он никогда не читал эти чёртовы штуки.
Он встал со своего
