ради денег, не ради стажа: ради него.
Прививала кроликам рак, воздействовала на них волной, а потом плакала, когда они умирали.
Порядин был придирчивым и держал ее на расстоянии.
Зато однажды пригласил в кино, они пошли на сдвоенный сеанс в «Ударник», смотрели «Ленин в Октябре» и «Юность Максима», и он впервые взял ее за руку. Потом они прошагали через всю Москву к ней на Подсосенский, он проводил ее до самой двери и на лестничной площадке поцеловал.
Шел сентябрь, и она сказала ему, что хочет познакомить его со своими родителями.
Прием устроили на даче – да-да, на этой же самой даче в Михайловке. Денек выдался солнечный и по-летнему теплый. Нервничали все: и Эва (что естественно), и мама Ида Густавовна, и горничная Вера, и кухарка Настя. Не нервничал только Костя Порядин. И отец академик. Они оба почти ничего не пили, только по рюмке водки за знакомство, и ели разносолы, приготовленные Настей, не замечая вкуса. Зато схватились на своей физике, на любимых волнах, на акустике, атомах, электронах, квантах и возможной ядерной бомбе. Говорили на равных и спорили полвечера, пока Константин не убежал на последнюю электричку.
Когда Порядин ушел, Эвелина расслабилась, выпила тайком от родителей фужер крымского портвейна, ушла к себе в комнату и немедленно уснула.
Проснулась через час от отцовского баса. Он, видать, после отъезда гостя тоже тяпнул водки – чего обычно за ним не водилось и теперь выступал перед мамой:
– Да, Идочка! Потрясающая у нас выросла советская молодежь! Первое социалистическое поколение, свободное от эксплуатации человека человеком, от частнособственнических инстинктов! Умные, образованные, свободные, гордые, смелые люди! Вот такие и будут строить коммунизм – и они его таки построят!
– Ты нашу Эвочку имеешь в виду?
Мама особо не разделяла восторженных отцовских коммунистических взглядов, порой бурчала насчет «грядущего хама», который уже пришел, но тему эту предпочитала не поднимать, о политике помалкивала.
– Да, и Эву тоже! Но и не только, не только! Каков этот наш сегодняшний гость? Умница! А насколько образован, тонок, вежлив!
– Наконец-то тебе понравился хоть кто-то из Эвиных ухажеров!
– А он ухажер?
– Конечно! Ты что ж, не заметил, как он на нее смотрит? И она на него? И зачем тогда она его привела к нам, если не ухажер?
– Ну-с, этот молодой человек – самое лучшее, что только с ней могло случиться!
– Давай-ка ты, мой друг, Станислав Георгич, не торопись. И не кричи на весь дом, не ровен час, Эвочку разбудишь, а ей о твоем горячем одобрении знать пока не надобно. Не дай бог прямо завтра замуж за него выскочит.
С тех пор Порядин стал бывать у Венцлавских чуть не на правах жениха.
Так продолжалось почти год: совместная работа в лаборатории, горячие обсуждения опытов и новых подходов, споры в дыму папирос.
– Он был моей первой любовью, и однажды мы стали близки… И так продолжалось до того нашего с родителями злосчастного отъезда в Крым.
– Что же было потом? – не выдержал Антон.
– Ни разу я его не видела больше, и ни одной весточки от него не получила.
Глаза наполнились слезами, и Эвелина Станиславовна зарыдала.
Парни переглянулись. Никто из них не умел утешать женщин, да в три раза старше себя.
Кирилл принес стакан воды. Профессорша стала пить, оттолкнула и прошептала: «Дайте водки».
– Вы же за рулем? – переспросил Антон.
– Наплевать. Поеду завтра.
Водка оставалась универсальным советским средством от любых проблем и любого горя.
Кирилл пошел на кухню и налил даме полную хрустальную рюмку водочки из холодильника. Профессорша лихо хватила ее, зажевала корочкой «бородинского» и убежала приводить себя в порядок в ванную.
– Не надо ее тыркать вопросами, – прошептал Кирилл. – Сама все расскажет, когда придет время.
Тетрадь, которую они достали из коробки «Эйнема», лежала тут же, на столе. От нее тянуло сыростью и затхлостью. Антон перелистал ее. Написано было тем же красивым почерком, чернильной ручкой. Чертежи перемежались схемами. Те сменялись таблицами. Добрую половину девяностошестилистовой тетрадки занимало что-то вроде отчетов об экспериментах.
Интересно: устарело ли то, чем занимался Константин Порядин, за прошедшие сорок лет? Для науки сорок лет – срок огромнейший. Наверняка кто-то, у нас или на Западе, проделал тот же путь, и пошел дальше, дальше, дальше. Вряд ли идея, пролежавшая под спудом четыре десятилетия, снова сыграет.
Из ванной комнаты вернулась Эвелина Станиславовна. Села на председательское, почетное место.
Кирилл снова разлил по рюмкам водку.
– Нам оставалось провести в санатории два дня, как я получила телеграмму. От Костиного соседа по комнате в общаге. Он писал: «Константину пришлось срочно уехать». – На глаза Эвелины снова навернулись слезы. Она досадливо смахнула их сгибом пальца и продолжила. – Мы тогда хорошо понимали, что такая телеграмма значит. Я бросилась в Москву; билетов, как всегда, в сезон не было – отец взял мне по брони горкома. Когда я приехала, в общаге Волнового института мне сказали, что за Костей пришли, как водится, ночью, и взяли. Как и двух других сотрудников его лаборатории. Кстати: лабораторию аппаратов, которой руководил Семигорский, попросту закрыли. Дверь опечатали. (Потом ее расформируют.) Вернулись папа с мамой из Крыма. Отец бушевал. Он кричал, что по поводу Кости пойдет лично к Сталину, будет писать Калинину. В итоге к Сталину его, конечно, не пустили, и впервые он увидел вождя в сорок третьем, когда разговор о Косте был уже неактуальным. Но писать он ему писал, и не одно письмо, и Молотову писал тоже и даже Берии. Разговаривал о Порядине с друзьями-летчиками, героями советского союза… Но ничему это не помогло. Ничего не дало. Я носила Косте на Лубянку передачи, из Тимашевска приехала его мама, остановилась у нас в Подсосенском, мы как-то сплотились и подружились… А потом однажды передачу для гражданина Порядина у меня не приняли. Сказали: осужден на десять лет без права переписки. Тогда мы не знали, что это значит, и продолжали верить и надеяться… А потом была война, в наш дом в Подсосенском попала бомба; мы вернулись из эвакуации, жили здесь, на даче… Ах, если б я знала, что весточка от Костика ждет меня здесь, совсем рядом… После войны я вышла замуж за полковника Степанова – стервец он оказался и подлец… Потом как-то в одночасье скончались сначала отец, и очень быстро после него мама… Родилась Любочка, я развелась со Степановым… И только в пятьдесят пятом мне написала из Тимашевска мама Кости: дескать, пришла реабилитационная бумага про Константина: скончался в местах заключения в апреле сорок первого
