не тридцатилетний, помешанный на видеоиграх экземпляр вечного подростка, живущий в подвале у родителей. Скорее всего, он работал бы на то или иное государственное ведомство. Хотя Лиам ставил себе высокие этические стандарты, хотя его амбиции сдерживала скромность, сам факт, что он мультимиллиардер, означал: у него есть враги — в том числе завистники, которые никогда с ним не встречались, никогда не имели с ним дел, и всё же ненавидели его безумной ненавистью.
Может быть, это работа и не для ясновидящего или медиума, а всего лишь для смышлёного частного сыщика, который сумеет рассуждением пройти сквозь лабиринт обмана.
Тогда объясни светлячков, подумал он.
Но он не мог их объяснить — ни разумом, ни указанием на некого пугала в лице хакера мирового уровня. И даже его прославленная интуиция не шепнула ему ни капли шерлоковского озарения.
24
Вскоре после семи утра в пятницу, седьмого августа, через несколько минут после вылета из Санта-Фе и на многих милях над Землёй Джоанна Чейз вдруг выпрямилась в кресле: один из покровов, скрывавших её воспоминания о Джимми Два Глаза, соскользнул.
Она вспомнила сумерки: лягушки радостно квакали в предвкушении наступающей ночи; она и мальчик сидели рядом на стульях на причале и смотрели, как багровый закат, отражаясь в озере, темнеет и становится лиловым. Она была взволнована, потому что завтра у неё был день рождения.
Давно забытый разговор вернулся к Джоанне с такой ясностью, будто она снова стояла на том причале, в том далёком времени, невидимая для самой себя — маленькой — и для Джимми, и слушала.
□ ✦ ✧ ✧ □
— Мне скоро восемь, Джимми. Круто, да?
Голос у него был грубый, хриплый; он произнёс:
— Похоже, ты взволнована.
— Конечно. Я уже наполовину взрослая!
— Почему шестнадцать — это взрослая?
— Потому что тогда я смогу водить.
— Вот это и есть взрослость — когда тебе разрешают водить?
— Это большая штука, да. Может, самая лучшая.
— Управлять машиной.
— А? Какой ещё машиной?
— Автомобилем.
— А, ну да, точно. Машина, пикап — всё равно.
— И что ты будешь делать, когда будешь управлять машиной?
— Поеду куда захочу.
— И куда ты захочешь поехать?
— Так далеко, как захочу.
— Я буду по тебе скучать, Джоджо. До тебя у меня никого не было. Ничего.
— Не будешь ты скучать. Мы будем везде ездить вместе.
— Почему тебе хочется уехать так далеко?
— А тебе разве не хочется?
— Я уже бывал далеко.
Она молчала, и он снова спросил, почему ей хочется уехать так далеко. Она сказала:
— Мы с тобой поедем туда, где все добрые и всё, что они говорят друг другу, — доброе, и никто не бывает злым.
— Тебе больно, когда они говорят про меня гадости.
Она снова замолчала. Потом:
— В основном они просто дураки. Они тебя не знают — как я.
Она вздохнула.
— Восемь лет — это долго.
— Не так уж и долго, — сказал он.
— Ну, тебе одиннадцать. Ты на три года ближе к шестнадцати.
— Я намного старше, Джоджо.
— Только не говори, что тебе двенадцать. Я знаю, что это не так.
— Мне больше четырёх тысяч лет.
— Ну вот, теперь ты глупости говоришь.
— Может быть.
— Ты просто ужас какой глупый гусь.
— Может, глупо думать, что мы будем ездить повсюду и далеко-далеко вместе.
— Не говори так. Мы же лучшие друзья навсегда.
На веранде дома, ярдах в пятидесяти выше по склону от озера, их позвала мама. Им не разрешалось быть на улице после темноты — вдвоём, всего лишь детям, — потому что могли выйти койоты. Мама не знала, что койоты Джоджо не страшны, когда рядом Джимми.
□ ✦ ✧ ✧ □
Самолёт внезапно тряхнула турбулентность, и Джоанна обмякла в кресле: бодрящий эффект воспоминания исчез, когда лайнер провалился на сотни футов. От других пассажиров послышались короткие вскрики и испуганные вздохи, но во время этого резкого падения и последующего волнообразного подъёма на заданную высоту Джоанна не испугалась.
Она смотрела в иллюминатор не с тревогой, что может встретиться с землёй в свободном падении — в ужасе и насилии, — а с ощущением вины, провала, чего-то мучительно близкого к чувству вины. Клятва вечной дружбы была дана, когда она была ребёнком и едва понимала святость клятв; и она не сдержала слово скорее из-за обстоятельств и смерти обоих родителей, чем потому, что сознательно решила от него отвернуться. И всё же от правды ей было не уйти: она забыла его полностью — словно он никогда и не существовал. Она не знала, какие страдания он вынес за последние двадцать четыре года и что она могла бы сделать, чтобы облегчить его боль, если бы только держала его в памяти и в сердце.
Она даже не знала, жив ли ещё Джимми Два Глаза.
Хотя Джоанна понимала, что, терзая себя, рискует превратить настоящее чувство в сентиментальность, она всё же задавалась вопросом: не является ли её одиночество следствием кармы — эхом куда более глубокого одиночества, на которое Джимми был обречён, когда она покинула ранчо «Шелест ив».
Но почему он никогда не говорил ни с кем, кроме неё, — и всегда тайком? Почему выбрал изоляцию и позволил всем остальным думать, будто он вообще не способен понимать язык?
Под крылом проступали пригороды города на высоте мили, впереди был Международный аэропорт Денвера, ещё один рейс — в Монтану, — и истина, которую ей, возможно, захочется не знать.
Часть вторая
Возвращение домой
На квантовом уровне реальность пугающе хрупка, и ею можно манипулировать. Кем? Нами.
—Ганеш Патель
25
Там, где река скользит мимо Зиппоры, её русло почти ровное: в дне нет внезапных ступеней, которые взбивали бы течение в пороги, а травянистые берега опускаются к воде так же гладко, как бархатная драпировка. Вода течёт почти так же бесшумно, как время.
Нагой, Эшер Оптайм купается сегодня утром в реке — как купается каждое утро и будет купаться, пока зимний холод не заставит изменить привычку. Он заходит от берега лишь до тех пор, пока вода не доходит ему до пояса. Он пользуется мылом, сделанным из эфирных масел некоторых растений, стараясь не загрязнить первозданную воду, настолько прозрачную, что он
