видит дно. Ноги его стоят в мягком иле, и он ни разу не оступается на одном из больших округлых камней, похожих на парад черепах, пробирающихся вниз по течению.
Эшеру нравится ощущать своё тело под скользкой плёнкой мыла без пены. Четверть часа он ласкает свой сухощавый, но мускулистый торс и конечности, уделяя особое внимание восхитительной пустоте там, где когда-то висели яички. В качестве ещё одного свидетельства своего отречения от человечности он хотел бы срезать и вялый пенис, но не сделал этого: остановить кровотечение было бы трудно, а после мочиться стало бы куда менее удобно.
В первые минуты омовения Эшера из деревьев выходит койот и появляется на дальнем берегу, где садится и наблюдает, как он купается. Каждое утро — и нередко в другое время дня тоже — койот следит за ним; в его взгляде нет того, что можно было бы принять за хищный интерес. Иногда это самец, иногда самка; то седой старик, то на следующий день — экземпляр помоложе.
Сначала Эшер недоумевал, отчего эти создания проявляют к нему столь пристальный интерес. Но вскоре он понял: так Мать-природа приветствует его за преданность ей — потому что ни один мужчина и ни одна женщина никогда не приносили и никогда не принесут столь глубокой жертвы, какую принёс Эшер. Как койоты — кузены волков, так и Эшер теперь — кузен койотов; через них Природа даёт понять своё одобрение его манифесту и его убийствам.
Некоторые верят, что у собак есть психическое чутьё, и Эшер уверен: койоты в этом плане чрезвычайно одарены; они способны читать его намерения, если не каждую мысль. Несколько раз в неделю, под их наблюдением, он на десять минут, на двадцать, на полчаса утрачивает всякое ощущение цели и впадает в нечто вроде транса — иногда прямо здесь, стоя в реке. Когда он приходит в себя, он видит, как койот в сильном возбуждении мечется туда-сюда, но никогда не с намерением напасть — скорее так, словно зверя взбудоражило какое-то сроднение, случившееся между ними, пока Эшер был в состоянии фуги.
Сегодня утром, выйдя на берег, вытеревшись и одевшись, как раз когда он собирается отвернуться от реки и войти в бывший салун, чтобы продолжить работу над манифестом, Эшер снова — минут на десять — проваливается в один из этих странных приступов фуги. Очнувшись, он всё так же стоит на речном берегу, широко расставив ноги и подняв руки; пальцы его прочёсывают воздух, будто он собирает что-то в золотом солнечном свете. Койот на дальнем берегу беснуется — кружится на месте и кусает собственный хвост; уши прижаты к черепу, из пасти вырываются пронзительные, настойчивые звуки. Минуту он держится так, затем останавливается и, тяжело дыша, словно обессилев, некоторое время смотрит на Эшера через воду; потом, вздыбив шерсть на загривке, срывается на север вдоль травянистой кромки берега ярдов на десять — и исчезает в тенях среди сосен и прочих вечнозелёных деревьев.
26
Кенни Дитл был хакером-белошляпочником, интернет-буканьером, выдающимся ныряльщиком за данными, тридцати лет — но ум у него оставался таким же быстрым, как у любого двадцатилетнего панка, которого ремеслу учили с колыбели. Он мог протянуть бэкдор в любую компьютерную систему, проползти вглубь червём и посадить там руткит — обеспечить себе лёгкий доступ и контроль, которые не засекут никакие спецназовцы ИБ, — хотя делал это не незаконно и не для злонамеренных клиентов. Он был хорошим парнем. Он был таким не всегда, но хотел стать таким с тех пор, как ему исполнилось двадцать четыре, — тогда его лучший друг, Макс Гёрн, взломал компьютерную систему даркнетовской наркооперации. Макс заблокировал её и попытался выжать четыре миллиона долларов в биткойнах — в обмен на то, что даст картельным громилам снова получить доступ к данным об их запасах и цепочках поставок. Макс был лучшим из лучших в спуфинге, проходя через лабиринт телеком-узлов, волшебником маскировки, скрывавшим и личность, и реальное местоположение. Он знал: плохие парни — или, если угодно, парни похуже — никогда его не найдут. Но они нашли. Макс пустился в бегство через три континента, два океана и четыре острова, прежде чем картель настиг его в Оклахоме, штате Сунеров, в городе Талса, где разрезал ему голову бензопилой вдоль — пока он ещё был, совсем недолго, жив, — а потом методично расчленил, уложил в герметичный металлический сундук с наклейкой «ПАМЯТНЫЕ ВЕЩИ СЕМЬИ ГЁРН» и отправил FedEx его матери в Топику.
С тех пор, благодарный судьбе за то, что не участвовал в большом куше Макса Гёрна, хотя его и приглашали помочь, Кенни Дитл занимался белошляпочным хакингом для некоторых компаний из списка Fortune 500. Он также брал задания от «Расследований Райдера», потому что пять лет назад, когда полиция не проявила особого интереса к тому, что сочла пустой угрозой, Уайатт Райдер вычислил анонимного сталкера, который собирался изнасиловать сестру Кенни, Сэнди, и скормить её свиньям. Уайатт добыл доказательства на этого урода — некоего Проктора Лэша, который теперь отбывал пожизненное, — и выяснилось, что тот уже сделал с другой женщиной то, что хотел сделать с Венди.
Мир год от года сходил с ума. И становился всё более мерзким.
Кенни жил и работал в просторном лофте в сиэтлском складском здании, переделанном под квартиры, которые снимали главным образом люди, считавшие себя художниками того или иного рода. Живописцы, скульпторы, писатели, актёры и несостоявшиеся звёзды YouTube. Кенни держался от всех соседей подальше, потому что ни один из них не казался богатым здравым смыслом и никто не понимал, что поэт-перформансист за стенкой может однажды очень неудачно срифмовать и кто-то снимет раздражение, воткнув ему нож в лицо.
Вот такой это был мир.
В семь тридцать утра в пятницу Уайатт Райдер позвонил Кенни со срочным поручением. В Монтане у него был клиент, чья домашняя компьютерная система и связанная с ней электроника обслуживались через спутниковую тарелку, которую, судя по всему, скомпрометировал какой-то хакер из той породы, что ближе к «макс-гёрновскому» краю профессии. Уайатт дал адрес тарелки, всю необходимую телеком-учётку, а также пароли клиента. Не выходя из своего лофта в Сиэтле, Кенни мог войти в систему в Монтане через «парадный вход» и прошерстить её в поисках признаков, что какая-то никчёмная чёрношляпная какашка захватила дом. Потом он бы пошёл по крошкам данных до виновника — чтобы Уайатт смог сломать ублюдку ноги, фигурально выражаясь.
— Один вопрос, — сказал Кенни, делая заметки
