нужно размышлять о малочисленности и опасности наследственных заболеваний, в этом отношении у нас нет повода для беспокойства, пока нас более десяти тысяч.
— Это как раз то, что люди сейчас должны услышать, — говорит Хьяльти. — Что мы обладаем особыми наследственными способностями к выживанию, что исландцы самой природой приспособлены к жизни в Исландии. Мне следует только смонтировать интервью, изменить акценты, смягчить информацию о наследственном геморрагическом инсульте, уделить больше внимания будущему, выращиванию овощей и тому подобному. Ты будешь довольна, вот увидишь.
— Отлично, — подытоживает она. — Но старайся не забывать, что мы здесь делаем. Мы будем вселять в людей мужество, а не лишать их силы духа. Вперед, Исландия! Помнишь?
— Вперед, Исландия, — повторяет он, закрывая за собой дверь.
ЛЕЙВ
Нужно бы покосить лужайку. Он бы покосил ее мощной газонокосилкой Bosch, которую приобрел на распродаже в Bauhaus прошлой осенью. Тогда он и представить себе не мог, что будет проклинать себя за то, что не купил вместо нее электрическую, та была дешевле и достаточно мощной.
Он бы косил лужайку, пока Гудрун приводила бы в порядок клумбы, погрузившись в прополку и борясь с упрямыми корнями одуванчиков. Она могла бы позагорать; вынесли бы красивые шезлонги из акации и матрасы, которые они просушили осенью, она лежала бы в шезлонге в красном платье, купленном перед их поездкой на Тенерифе в прошлом году, надев большие солнечные очки, и позвала бы его присоединиться, принеся апероль со льдом и долькой апельсина в бокалах littala, они бы послушали музыку, а вечером пришли бы гости; вот так должен проходить этот солнечный субботний день.
Лейв смотрит на заросшую лужайку и непрополотые клумбы и вздыхает. Ему пришлось взять выходной, он не может работать целыми днями, за дежурства в больнице развернулась настоящая битва. И дело не только в зарплате, но и в радости иметь работу, служить какой-то цели, есть домашнюю колбасу с картофельным пюре в столовой, носить белый халат и отличаться, таким образом, от жалких бедняг, толпами бродивших по улицам города в поисках работы, еды или чего-нибудь еще, что имело бы для них какую-либо ценность.
Гудрун, эта веселая, общительная женщина, больше не выходит из дома; они только собрались наслаждаться жизнью после того, как уехали дети. Уехали учиться за границу.
Первые дни она не отходила от телефона, да и он тоже; они непрерывно звонили — детям, в университеты, в посольства. Постоянно общались с другими родителями, чьи дети, как они выяснили, учатся в Орхусе и Стэнфорде; телефон не замолкал, вселяя искорку надежды: а вам удалось связаться? Вы что-нибудь слышали? Но она все более слабела и слабела, пока наконец не погасла. Гудрун перестала брать телефон, выходить из дома, постригаться и делать маникюр. Эта роскошная женщина осунулась и посерела; глаза, которые прежде светились веселым задором и радостью созидания, теперь потухли. Она не плачет, не говорит об этом, только лежит неподвижно в кровати рядом с ним, а он не решается даже дотронуться до нее: боится, что она превратится в пыль, в груду пепла на льняной простыне цвета дамасской розы.
Лейв заходит в дом и спускается в подвал, старается даже не смотреть в сторону комнат детей. В них все так, как оставили ребята. Аккуратный кабинет Лауруса, старый письменный стол из тика, перешедший сыну от него; постель убрана, в шкафу расставлены в строгом порядке книги по фармакологии. Подростковая комната Лив; на полке старые плюшевые мишки, подсвечники, подвесные украшения и черно-белые фотографии, которые она сделала, когда их в школе учили фотографировать. Она так увлеклась, что решила ехать учиться на фотографа, и они отпустили ее сразу после гимназии, маленькую папину дочку, той же осенью, что и Лауруса, который уехал в зарубежную магистратуру.
Нет, в сторону их комнат он даже не смотрит, идет прямо в гараж, там, по обыкновению, полный порядок, вольво вымыт до блеска, есть даже немного дизеля, если понадобится куда-нибудь поехать, но об этом он никому не сказал, даже Гудрун.
Из гаража можно попасть в другое помещение, под домом, в подвал без окон, на который они не получали разрешения. Они всегда хотели устроить здесь что-нибудь этакое, например настоящий домашний кинотеатр с удобными мягкими креслами и автоматом для попкорна или боулинг, либо приспособить для выращивания конопли, но в конце концов там образовалась просто кладовка, одно из помещений, заставленных коробками с домашней бухгалтерией и гимназическими проектами, мягкой мебелью друзей и родственников, которые привезли ее на хранение, когда уезжали учиться за границу, а потом так и не забрали, поскольку она вышла из моды.
Он осторожно открывает дверь. Гудрун? Она, конечно, там. Снова начала считать: консервы, сухое молоко, рис, батарейки, защитная одежда. В руке у нее список в папке с зажимом, и она регулярно что-то помечает в нем карандашом. Она вычислила, что они смогут продержаться как минимум два года, если не будут шиковать, особенно если удастся доставать что-нибудь еще, например рыбу.
У старушки Гудрун, его веселой и работящей жены, это прямо пунктик какой-то. Она решительна и сосредоточенна, считает и записывает, глаза горят, а седеющие волосы взлохмачены от возбуждения. Наконец она нашла применение кинозалу. Заметив его, она оборачивается. Нам нужны лампочки, лучше всего фотолампы.
Он вздыхает, задумывается, почему бы нет.
— А что мы дадим взамен?
Она вспыхивает. Найди что-нибудь, мебель или деньги, может быть какой-то инструмент?
— Дорогая, у всех достаточно мебели и денег. Это не то, что людям сейчас нужно.
Она делает предостерегающий жест, мол, ты сам найдешь решение. Затем вдруг оживляется: удобрение, у нас есть два мешка удобрений, помнишь, мы их приготовили для лужайки и клумб, можем их отдать.
— Посмотрим, — говорит он и выходит, поднимается наверх, в свой домашний кабинет.
Сев за письменный стол из красного дерева, унаследованный им от отца, главного врача, он открывает компьютер, вводит пароль.
Связь сегодня отличная, в такую дивную погоду пользователей немного. И необычно мало идиотов, использующих социальную сеть, чтобы вылить на соотечественников свои теории заговора и паранойи. Спекуляции и аферы, продажа жилья, рынок сбыта, новое и б/у — он просматривает страницы, ищет объявления насчет лампочек, но не находит. Фитолампы достать практически невозможно, они предназначаются садоводам. Он оставляет короткое объявление на двух самых посещаемых сайтах. Нужны лампочки. Хороший обмен. Посмотрим, думает он, вдруг кто-то возьмет за них кухонный комбайн. A удобрение он отдаст только в самом крайнем случае.
Он слышит шум на улице и выглядывает в окно: трое мужчин катят во двор тачку. Он спускается и выходит
