Когда он вошёл в неё, это было торжествующим, полным соединением. Они двигались в бешеном, синхронном ритме чистой, животной радости. И в самый пик, прижавшись губами к её уху, он прохрипел клятву: «Ты моя стая теперь».
Позже, в глубокой ночи, пробудилось иное желание — более властное, более примитивное. Он разбудил её поцелуями, которые уже не смеялись, а требовали. Его руки стали твёрже, движения — преднамереннее. Он перевернул её на живот, и его ладонь легла между её лопаток, мягко, но неотвратимо прижимая. Его пальцы другой руки нашли её влажную, сонную щель и начали растягивать её — медленно, методично, один палец, потом два, готовя к принятию не просто любви, а метки. Арина стонала в подушку, полностью отдаваясь этому ощущению глубокого, щемящего заполнения, предвкушая большее. Когда он смочил свой огромный, твёрдый член её соками и вошёл сзади, она вскрикнула. Он был огромен, и он растягивал её, заполнял до предела с каждой мощной, неумолимой подачей. Ощущение было всепоглощающим, почти болезненным в своей интенсивности, граничащим с экстазом. Он держал её крепко, его движения становились глубже, отчаяннее, пока оба не достигли края. С подавленным рыком он вогнал себя в неё в последний раз, и она почувствовала, как пульсирует его плоть внутри неё, и тёплый, жидкий поток его семени изливается глубоко в её лоно, запечатлевая их союз на самом глубинном уровне. Он рухнул на неё, тяжело дыша, и они лежали так, сплетённые, его семя медленно вытекало из неё, смешиваясь с их потом, печатью, которую уже ничто не могло оспорить. В тишине, под его тяжёлой, защищающей рукой, Арина поняла окончательно: испытания кончились. Путь был свободен.
И вот они снова остались вдвоём в доме Льва. Дверь закрылась, и Арина прислонилась к ней спиной, выдыхая всё накопленное за два дня напряжение. Испытание пройдено. Её семья приняла её выбор. Приняла его.
Лев стоял посреди комнаты, наблюдая за ней. И в его глазах, обычно таких сдержанных, играли искорки — облегчения, триумфа, гордости. Но теперь, в этой интимной тишине, в них вспыхнуло иное — тёмное, голодное пламя обладания, помноженное на радость.
— Ну что, выдержал? — с лёгкой улыбкой спросила она.
Он не ответил словами. Он просто снял с себя куртку и бросил её на пол. Его движения были медленными, полными хищной грации. Он подошёл к ней, остановившись так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло.
— Выдержал, — глухо произнёс он. — Теперь твоя очередь.
Его руки нашли застёжку её блузки. Он расстегнул её одним точным движением. Взгляд его не отрывался от её глаз, пока ткань соскальзывала с её плеч. В его молчании была такая интенсивность, что у неё перехватило дыхание. Он скинул с неё блузку, затем, не торопясь, расстегнул её брюки, позволив им упасть к ногам. Она стояла перед ним в одном белье, и его глаза, горячие и тяжёлые, скользили по её телу, будто заново помечая его как своё.
Он наклонился и губами, чуть шершавыми, провёл от ключицы вниз, к кружеву бюстгальтера, а затем ниже, к животу. Его дыхание обжигало кожу. Потом он опустился на колени прямо перед ней. Его большие, шершавые ладони легли на её бёдра, и он прижался лицом к тонкой ткани её трусиков, вдыхая её запах. Сдержанный стон вырвался из его груди.
— Лёва… — прошептала она, запуская пальцы в его волосы.
Он отозвался действием. Он снял с неё последнюю преграду, и его взгляд упал на её сокровенное место. Он смотрел несколько секунд, и в его глазах читалось не просто желание, а нечто более глубокое — благоговение и жажда. Потом он наклонился и провёл языком по всей длине её щели, от самого низа к напряжённому, чувствительному бугорку клитора. Она вздрогнула, опершись спиной о дверь.
Он ласкал её языком, то широкими, плавными движениями, то сосредотачиваясь на маленьком, твёрдом ядре её удовольствия, заставляя её стонать и слабееть в коленях. Когда её ноги затряслись, а внутри всё сжалось в предвкушении, он отстранился.
— На кровать, — приказал он хрипло, поднимаясь.
Он повёл её, и она послушно легла на прохладное бельё. Он разделся сам, и его тело, могучее и испещрённое шрамами, предстало перед ней во всей своей силе. Его член был уже полностью возбуждён, твёрдый и внушительный.
Но он не спешил. Он лег рядом, и его рука снова потянулась к ней. Два его пальца, крупные и немного шершавые, осторожно коснулись её влажных, приоткрытых складок.
— Такая маленькая, — прошептал он с какой-то дикой нежностью. — И такая… принимающая.
Он начал растягивать её. Медленно, нежно, но настойчиво. Один палец скользнул внутрь, привычно, затем второй. Арина ахнула, чувствуя, как её внутренние мышцы сопротивляются, а затем поддаются этому плавному, неотвратимому вторжению. Ощущение было интенсивным — не болью, а глубоким, щемящим заполнением, предвестником того, что должно было случиться. Он двигал пальцами внутри неё, осторожно раздвигая, готовя её к себе, и каждый его движение заставлял её выгибаться, издавая прерывистые, хриплые звуки. Её влага обильно смачивала его пальцы, и звук был откровенным, влажным, сводящим с ума их обоих.
— Готовься, — прохрипел он, и в его голосе звучала уже непереносимое напряжение. Он вынул пальцы.
Он приподнялся над ней, упёрся коленями в матрас, и его глаза в полумраке горели, как угли. Он направил свой член к её растянутому, влажному входу. И вошёл.
Не резко, но и не медленно. Твёрдо. Неотвратимо. Её тело приняло его, но она почувствовала каждый сантиметр. Ощущение было всепоглощающим. Он был большим, и он заполнял её полностью, растягивая её изнутри таким образом, как не могли сделать даже его пальцы. Это было плотно, горячо, почти болезненно на грани с невероятным наслаждением. Чувство растяжения, этого идеального, тугого заполнения, вырвало у неё тихий, сдавленный крик. Он замер, дав ей привыкнуть, его лицо было искажено наслаждением и борьбой за контроль.
— Боже, Арина… — выдохнул он, и это было молитвой.
Потом он начал двигаться. И это уже было не празднование, а нечто более примитивное, более важное. Это было утверждение союза на самом базовом уровне. Каждый его толчок доходил до самой её матки, растягивая, заполняя, заставляя её чувствовать себя абсолютно покорённой и абсолютно желанной. Она отвечала ему, поднимая бёдра навстречу, впиваясь ногтями в его плечи, её тело полностью открытое, полностью принимающее.
Их ритм ускорялся, становился неистовым. Шёпот её имени на его устах, её стоны, смешанные с его хриплым дыханием, звук их тел, сливающихся воедино — всё это создавало симфонию чистой, животной страсти, лишённой теперь даже тени сомнения.
