Это сталось году в одна тысяча двести сорок первом, на склоне зимы. В марте Батый уже стоял перед пылающим Сандомиром, полонив Малую Польшу.
Меж тем король Вацлав во главе христианских войск выехал из Праги. Стройный, гордый, прекрасный, с улыбкой на лице воина, один глаз под траурной полосой — он покидает Град, восседая на прекрасном коне, с бесчисленной пешей ратью и с шестью тысячами конников. Войско — сплошь панцири и копья. Султаны развеваются на шлемах, прапорцы поворачиваются в разные стороны, поскрипывает сбруя. Дружина идет, прокладывая путь сквозь толпу, люди падают перед войском ниц. Бойцы идут мимо священников, которые осеняют их крестным знамением, идут мимо баб, потаскух, мимо девушек; те рыдают, заламывая руки. — Король, король Вацлав!
Нежный плач стесняет их горло, надежды укрепляют дух, вера рождает надежду, бряцание оружия и ритмичный шаг войска воодушевляет их. Слышно, как чей-то голос величает Вацлава каким-то гордым именем, однако король морщит чело. Теперь не время для фанфаронства. Он — крестоносец. Плохую помощь оказали ему соседи, и потому он полагается лишь на крепость своего меча и крепость имени Иисуса. Он — крестоносец, его хоругвь реет как символ мирной жизни, просвещения и христианского образа мысли. Стоит пасть королевству Чешскому — придет конец и западным землям! Величественные храмы, под сводами которых трепещет, воспаряет душа, великолепные города, тихие монастыри — все разлетится пеплом. Забудутся молитвы, и никогда уж не зазвучат прекрасные мелодии священных песнопений.
В день ухода войска небо расцветилось невиданным, сумасшедшим великолепием. Острия копий горят на солнце, шляхтичи поют „Veni, Salvator“[1], а простолюдины в глубоком, резком несоответствии с ними отвечают: „Владыка Чешской земли, не дай погибнуть ни нам, ни детям нашим!“
Ничего не попишешь! Из всех таинств, из незапамятных времен доносится эта песня и звучит все дальше и дальше, все мощнее и мощнее.
13 марта пал Сандомир. Воевода Болеслав Стыдливый отступил к Кракову, но было уже поздно. Войска охватил ужас В ночи пылают пожары, страх дышит через все продушины ада, люди спасаются бегством, и сам воевода принужден искать укрытия вне стен Кракова. Он отошел, и тут же татарская орда через Краков несется в» Силезию. Вроцлав повержен, но не все еще потеряно! Еще теплится надежда, ибо король Вацлав стремительными переходами приближается к польским границам. Прошел через Садскую, переправился через Лабу, спешит, не дает ни отдыху, ни сроку ни людям, ни животным, движется все быстрее и быстрее, а его послы торопятся к Генриху Благочестивому, который не обращался к Вацлаву за помощью и, вероятно, даже знать ничего не знает о том, что чешский король — поблизости.
Его величество Генрих должен присягнуть, что подождет, не вступит в сраженье, пока не соединится с чешским войском.
Восьмое апреля. Герцог Генрих Благочестивый ждет в Лигнице. Он сокрушен, убит горем, и его растревоженное, возмущенное войско перекладывает меч из руки в руку. Минувшие ночи были беспокойны, а горизонт снова в огне и дыму. Круг пожаров подходит все ближе. Уже слышны завывания татар, уже слышна мелкая барабанная дробь, стук барабанных палочек и высокий голос татарских дудочек. Их звуки раздаются сбоку, слева, справа, с тылов. Иисусе Христе, дружина не смыкает глаз уже три ночи кряду! Три ночи войско бодрствует и терпит голод. Ждет боя, опирается о копья, поднимается на битву, летит в пустоту, а завывание, что проникает до мозга костей, как раз в этот момент раздается где-то за лесом.
И тут подоспели вести о помощи.
Но кто видел чешское войско?
Какой-то шляхтич доскакал на взмыленном коне до лагеря. Он скорее мертв, чем жив. Он ранен татарскими дозорными. Слуги его погибли в сече, и сам он был на волосок от смерти. У него рассечена голова, как в лихорадке, бормочет он, заклинает Девой Марией и сообщает, что король Вацлав в двух днях пути отсюда. А что если шляхтич бредит?
Ради всего святого, раздобудьте Генриху Благочестивому надежные сведения! Принесите ему надежные сведения, чтобы мог он выбрать между страшным ожиданием или страшной сечей, ибо назавтра его войско свалится в обмороке. Копье выпадет у воинов из рук, и они не в силах будут поднять меч.
Милосердия Божеского ради, кто видел чешское войско?
Какие-то наймиты. Смахивают на страшилищ; у самих зуб на зуб не попадает, и не могут они выговорить ни единого связного слова. Словно у чешского короля пять раз по сто тысяч пеших воинов. Его конница скачет с грохотом, гордо реет его хоругвь. Король торопится. Рыцари поют, и с губ устрашенного воинства срывается напев, который отзывается в братских сердцах радостью и восторгом, как золотистая пыль в лучах солнышка.
Ах, наймиты! Еще бы, им легко говорить! Пять раз но сто тысяч пеших воинов! Кухня, стада яловиц, откуда бы все это взялось?! Кто же их знает, что видели они на самом деле? Ради пресвятого сердца Иисуса, подайте Генриху точные сведения!
Кто видел чешское войско?
Какой-то цыган, одетый будто чучело. Изъясняется постыдными словами, явно врет, но очень уж упорно твердит, что шел следом за чешским войском. Однако почему же и как он его опередил? На хребтине у него синяки, хороша пташка! Брешет как пес, а если даже и твердит, что вот-вот подоспеет чешский король, то это его подговорили татары.
Настал день девятого апреля. Генрих бодрствовал, полночи простояв на молитве, полночи — на посту. Ранним утром, высоко подняв крест, дал знак к бою и с великим мужеством отвивался от врагов. Он пал, сраженный звенящей стрелой — она угодила ему прямо в висок. Пал Генрих, погиб княжич Болеслав, последний из рода чешских Деполтиц, а вместе с ними — великое множество рыцарей ордена тамплиеров и десять тысяч христиан. Получив известие об этом страшном разгроме, закрыл Вацлав ладонями лицо, и показалось всем, что он плачет.
После поражения Генриха Благочестивого татары наводнили весь край. Похоже было, что, заполнив всю Силезию, они вторгнутся в Чехию. Остановил Вацлав бег своего коня, созвал совет и сказал:
— Мы зашли далеко в глубь Польской земли. Ворог бежит, но наши кони тяжеловесны, его же всадники будто вихрь. Кроме того, мы слишком оторвались от своей пехоты; войско разделено. Догадываюсь, как усмехается хан и довольно потирает руки, замышляя набег на разрозненные наши части. Небось думается ему, что легко будет перехитрить рыцарей, которым противны ложь и коварные увертки.
— Я презираю хана, тот способ, каким он ведет войну, не для меня и мне противен, — молвил один рыцарь, — однако во славу меча святого Михаила — ринемся в бой! К чему нам теперь ворочаться назад?
— Во славу меча королевского, которому надлежит защищать вверенную ему страну, — ответствовал Вацлав, — повелеваю отказаться от легких решений! Повернем войско вспять и кратчайшим путем, стремительнейшими переходами поспешим в Кладскую землю. Там есть ущелье, по которому враг сможет провести своих коней, и там есть проход, через который после покорения Силезии и Польши хан может проникнуть в Чехию.
Добравшись со своими полками до Кладска, король повелел надежно преградить все проходы, то бишь устроить засеки, завалы и насыпи. Потом залег со своими людьми на верху укреплений и стал ждать. Уносились короткие дни, истекали долгие ночи. Проливные дожди донимали войско, люди вымокли до нитки, вода просачивалась в их укрытия. Ливни изводили дружину, а беспокойство и ожидания рождали томительный гул в головах. Дружинники негодовали, в их души закрадывалось недоверие. Ощущение того, что их заманили в западню, сжимало горло, по самомалейшему поводу вспыхивали ссоры.
Как, недостаточно высоки насыпи? Нужно еще валить деревья? Изнуренные пехотинцы копошились в грязи, а внизу, где стало лагерем войско, падали кони.
Так ждало набега измотанное неуверенностью войско, но король не спускал глаз с горизонта и был по-прежнему тверд в своем убеждении. Четвертой ночью как раз сталось то, о чем предупреждал Вацлав: у самых отдаленных завалов вспыхнул свет. Огонь, поддерживаемый взрывчатой смесью — монголы знали толк в умений составлять подобные вещества, — взвился чуть ли не до самого неба, стали багровыми тучи, и загустел воздух. Послышалась частая дробь, зазвучала грозная песня, и поднялась чешская рать. Натягивает воин тетиву, а в сердце его — ликование. Славно бьется войско, пробиваясь к своему королю. Враг бросился в наступление. Ринулись татары в бой, в очах — ночь, в ушах — барабанная дробь и верещанье дудок. Подходят татары, подступают все ближе и ближе, головы приникли к шеям жеребцов, набухли кровью ноздри, лук — в горсти, сабля — на ремне, копье прижато к бедру.
Во второй и в третий раз ударили татары, но, даже так изменив направление удара, были и в четвертый раз отражены; разгневанный хан дал орде знак отступить. И взвились хоругви на стороне левой и правой и в самой середине. Татарское полчище откатилось. Отошло, отступило, испарилось, припустилось бежать без оглядки, и привольно вздохнула Чешская земля.
