Читаем без скачивания Похищение - Валерий Генкин

У Робеспьера на голове вмятина. Приговор. Гильотина – вжик!

Восковая голова медленно падает в корзину. Временная петля. По законам фантастического мира действие зацикливается в порочном кругу. Назавтра – очередная казнь друга народа. "Опять новую фигуру отливать",- вздыхают работники восковой фабрики. Триста шестьдесят пять раз казнили Адольфа Гитлера. Мало! – волнуются народы.

До чего жестоки, немилосердны до чего!

У Болта на Лехе – тоталитаризм или же имперский национальный социализм? Или, наконец, имперский интернациональный социализм? Все же империя с различными нациями – это привычней. Нации склонны к бунтам. Особенно – которые на краю. Мы их дружески увещеваем. Но и цыкнуть можем. "Правильно излагаю, Болт?" – "Правильно излагаешь". А мнение Болта не может быть безразличным. Он – большой специалист по национальному вопросу. Послушаем отца народов.

"Все лехияне – единая братская семья. Это означает, что все Они подразделяются на пять сортов.

Первый – высший сорт – ценю и уважаю. Расстреливаю только по суду. Иной раз, конечно, кое-кого из самых уважаемых приходится отравить. Государственное дело. Зато какие похороны, какие речи! Плач по всей планете – три дня. И два-три болота нарекаем их светлым именем. Вторым сортом идут воины и стражи свободы, эти честные труженики топора и плети. Третьим – тоже труженики, беззаветные и безответные труженики города, деревни и болотных необозримых просторов. Четвертый сорт – это образованные, без них, увы, не обойдешься, особенно в таком наиважнейшем деле, как обеспечение Леха новейшим оружием. А ведь был Лех, что скрывать, окружен злобными врагами, о чем неустанно и непрестанно предупреждали наши газеты, где работали те же – четвертого сорта. Пятый сорт – пришельцы, собственной планеты не имеющие. Нигде не уживаются, но изворотливы, умны, гибки. Пролезали везде, как тараканы, жуткая публика. Часто в четвертый сорт выходили, а то и в первый. Впрочем, пятый сорт – это пятый сорт, но мы все равно его любим и уважаем. Мы вообще всех любим, большое внимание ко всем сортам и стратам проявляем".

Сталина – дошла очередь – вызвали на суд. Иди сюда, сказали, Иосиф Джугашвили, расскажи нам…

"Не пойду,- отвечает.- Кто вы такие? Я у стены седого Кремля покоюсь, мне здесь уютно, соратники рядом. За спиной спит в стене верный Клим, чуть поодаль – Андрей Януарьевич, юрист высшего класса, вам не чета, мастер своего дела, тут же Михаил Иваныч, козел старый, жену, понимаете, я у него посадил… А вы меня – как заурядного убийцу из провинции. Что я вам – Джек Потрошитель, зарезавший два десятка, включая старуху и трех сирот? Если вы немного разбираетесь в демографии, подсчитайте и увидите, что число моих жертв переваливает за сто миллионов.

Это уже не убийство, это – я так скромно полагаю – величайшее деяние в истории Земли. А вторым здесь пойдет, готов признать, мой лучший враг Адольф Гитлер. Мальчишка, в сущности… Его итог миллионов пятьдесят, да и то не без моей помощи. Так что потрудитесь сначала дорасти до права судить меня. Пигмеи не вправе судить колосса. Наивные люди. Параноиком называют. Я же не уездный помещик, засекший лакея на конюшне. Объясни-ка мне, как параноик обретает власть над страной в двести миллионов? Становится духовным лидером миллиардов?.. Я презираю ваш суд.

О мою несокрушимую волю разобьются все ваши жалкие обвинения, ушей моих не достигнут ваши бессильные вопли, мозг отторгает призывы вашей так называемой совести, грязной и пошлой бабы…"

Возвращаюсь к нашему повествованию. Не знаю, в чем тут дело, но замысел – изобразить Болта фигурой трагической – трещит.

Сопротивляется Цесариум этой роли. Что же Андрис молчит в ответ на все тирады Болта, не опровергает, не разрушает его аргументы – сколько их там, пять, шесть? Или сказать нечего? Да разве решишь литературной пикировкой, какие средства нравственны для достижения цели, какие – нет, пусть нравственность самой цели не вызывает сомнений? С одной стороны, салтыков-щедринское: "Не может быть, чтоб мерзавец стоял на правильной стезе. Мерзавец – он на всякой стезе мерзавец". А с другой – претит ли насилие натуре человека, коль милость, жалость к насильнику, злодею так естественна, что отказаться от нее – значит обеднеть духовно. Ты, помню, говорил, что твоей Анне тоже жаль Морвеля с рвущимися внутренностями и свистящим дыханием и немецких пленных, ведомых под градом плевков. Астафьевский гнилозубый уголовник избивал, обирал, принуждал к сожительству несчастную старуху, а она бросилась отбивать его у милиции. О, жалость – великая черта народа! А разве не стоит жалости, пусть чуть брезгливой, старик из бывшей лагерной охраны, в юности обманутый, развращенный и натравленный на собственных сограждан, отличавшихся от него ну разве более тонкой культурой да, быть может, большей откровенностью и совестливостью? Сотни километров гнала по тундре лагерника-беглеца банда таких же, как он, а настигнув, убивала и – не тащить же труп – отрубала кисти рук для отчета перед начальством. Сколько их, безруких трупов, осталось брошенными в холодной пустыне! Старика же жаль. Хотя жесткие мы стали. Не оченьто нас подобьешь на чувства! А что говорит разум? Как там наш рассудок? Не трещит? О, иногда он берет свое, старозаветное – око за око. Кровь за кровь. И тогда – казнь карателя-полицая через сорок с лишним лет. Никто не забыт, ничто не забыто.

Европейская рассудочность века просвещения ну никак не ложится на русскую традицию, а потому стрекоза и муравей, если чуть вдуматься, являют нам модель чудовищных взаимоотношений – чудовищных для людей, не считающих слово "милосердие" пустым звуком. Уродливость басенной морали настолько очевидна, что миллионы школьников (а кто, кроме школьников, читает нынче великого баснописца?), покорно отбарабанив текст, не впускают в свое сознание смысл. Да и можно ли? Детям, к счастью, свойственно отталкивать условные схемы и наглядно проигрывать предлагаемые сюжеты. Хмурое, помертвелое небо. Осенний ветер, дождь срывается. Легкое платье – плясунья ведь! – облепило тонконогую фигуру. Голодно, зябко. Она стучит в окошко приземистого, ладно сложенного дома, откуда веет теплом и сытным запахом щей. "Ну, чего тебе? – спрашивает хозяин, отворив окно.- Да скорее говори, избу выстудишь, дров не напасешься".- "Мне бы,- робеет артистка,- поесть и согреться".- "Много вас тут ходит, дармоедов, голь перекатная. Чеши, пока собак не спустил!" И хрясь – захлопнул окошко.

Гони прочь существо, просящее о помощи, если его образ жизни не соответствует твоему идеалу, сколь бы он ни был узок, пошл, туп.

Однако, как сказал Иисус Иуде, что делаешь, делай скорее. Посему незамедлительно следует, открываемая рекомендованными тобою словами,

глава восьмая

Судьба обрушивается на человека подобно слепому верблюду.

Борхес Рервик пристально глядел на Салиму. Четыре луны, взошедшие на небосводе, не оставили никаких сомнений, на какой планете нашел убежище Болт со товарищи. Даже такой астрономический невежда, как Рервик, не мог ошибиться. Ай-яй! Но зачем этот корвет, этот полет? Зачем?.. И сразу же явились ответы на громоздившиеся в кучу вопросы. И все становилось на свое место. Малочисленность людей, скудность быта, боязнь, что Рервик увидит открытое небо.

– Так вот почему…

– Да. Но теперь, когда вы знаете, где мы находимся, вам не уйти. Вы подписали себе приговор.

– И вам.

– То есть?

– Не заблуждайтесь, Салима. Судьба у нас будет общей. Хотите жить – выкладывайте, куда идти, далеко ли до метрополии.

– Лех – сплошное болото. Пути до города я не знаю. До ближайшего домика смотрителя километров сорок.

– Домик смотрителя?

– Там никто не живет. Некому охотиться на булунгу. Все веселятся в городе. Празднуют конец тирании. Фильмы снимают о деспотах. Скоро начнут снимать о их детях, внуках… Наивные люди. Не понимают, что за этой пристальной ненавистью кроется любовь. Все та же любовь народа к своему отцу, к…

– Мне приятно, что вас не покидает бодрость духа. Это облегчит наш путь через болота.

Глаза Салимы на мгновение напряженно остановились на чемто за его спиной. Рервик обернулся, рука на плазмере.

– Эй,- крикнул он Наргесу.- Стойте. И прикажите остановиться своим людям.

Наргес замер. Три фигуры, следующие за ним, сделали то же.

Рервик ощутил резкий запах. Салима схватилась за горло и осела.

– Слушайте меня внимательно,- сказал Рервик.- Один шаг, и я убью Салиму. Этот газ на меня не действует, как и любое паралитическое средство. (Сущая правда – Рервику сделали прививки перед какой-то экспедицией в места с дурной репутацией.) – Рервик,- напрягал голос Наргес,- одумайтесь. Вам не выбраться из болот. Вернитесь, мы договоримся. Дайте Цесариуму с дочерью улететь с Леха.

– Пусть летят. Они не нужны мне. Мне нужна Марья.