– Хагир, пойдем! Здесь страшно стоять! – Кайя вцепилась в его руку и потащила дальше, к воротам, куда уже втягивалась вся толпа.
И Хагир быстрым шагом стал подниматься к воротам, стараясь опередить остальных. Может быть, мир и погибнет, но вовсе не безразлично, будет ли Кайя и все ее поколение чувствовать себя рабами от рождения или свободными. Свободному даже умирать легче. И только свободный одолеет Волка в себе.
Тяжелые ворота были не заперты, но железные петли заржавели и поддавались с большим трудом. Совместными усилиями, взявшись за литое бронзовое кольцо, хирдманы лишь чуть-чуть сумели приоткрыть створку, а потом по одному пролезли внутрь и оттуда, дружно толкая, раскрыли ворота так, чтобы смогли пройти все.
– Когда тут были фьялли, пятнадцать лет назад, Хродмар Удачливый предлагал снять ворота и увезти их в Ясеневый фьорд! – шепотом рассказывал Гельд Тюре и Асте. – Но люди не захотели: во всем Фьялленланде нет такой огромной постройки, чтобы повесить эти ворота, а просто вкопать столбы в землю не годится. Представьте себе ворота, за которыми ничего нет – это же ворота на тот свет!
– Ой, страшно! – Аста нарочито содрогнулась и вцепилась в руку Гельда.
– И откуда ты все знаешь? – шепнула Тюра.
– Как-то само получается! – Гельд пожал плечами, словно просил прощения за свою странность. – Мне все интересно.
Войдя, гости святилища сбились в кучу возле самых ворот. Широкий двор казался огромным и пустым, на нем выросли мох, вереск, даже кусты, сейчас голые, с кучами сгнивших листьев внизу. Идолы стояли потемневшие, потрескавшиеся, без украшений, снятых неведомо кем и когда. Вода, ветер, холод и тепло так изменили их черты, что трудно было различить, где Браги или Видар, где Локи и Улль. Выделялись только Один в самой середине, самый высокий, с воронами на плечах, Хеймдалль с огромным рогом, настоящим рогом древнего ауроха длиной в два локтя, прочно вставленным в деревянные руки идола, и Тор с огромным молотом из настоящего кремня. Этому дождь и ветер нипочем.
Какой-то мертвый дух носился над площадкой, холод и трепет пронзали каждого из вошедших. Мертвые боги, как мертвые люди, становятся неузнаваемы, и жутко было видеть этих деревянных мертвецов на престолах хранителей мира. Это только идолы, только дерево, боги – не здесь, они в небесных палатах, такие же сильные и прекрасные, как всегда… Но чем меньше жертвенников согревается огнем, тем меньше сила богов. Потому-то так страшно видеть покинутое святилище – это крепость, отбитая у асов великанами, у знания дикостью, у зрения слепотой, у великодушия и ума жадностью и тупостью. Два идола лежали на земле, сброшенные с каменных престолов, и пустые места в строю тоже казались проломами в оборонительной стене. О боги, какими бы вы ни звались именами, держитесь крепче на престолах, не падайте, не давайте зверю в человеке задушить бога!
Из-под мха здесь и там виднелись какие-то темные предметы – то ли потерянное оружие, то ли старые угли, то ли что-то еще. Никто особенно не приглядывался, боясь увидеть оскаленный череп или что-нибудь в этом роде. В огромной яме скопилась полузамерзшая вода.
– Там лежал Волчий камень. – Гельд показал на яму. – Я думаю, жертвы нужно приносить здесь, перед ямой. Иди!
Он кивнул Бьярте. Сейчас она казалась особенно суровой и решительной: это жертвоприношение было ее первым настоящим шагом к мести за мужа.
Она вышла на площадку святилища, остановилась в нескольких шагах перед полукругом идолов и подняла руки. Бергвид прошел следом и встал перед идолами в трех шагах от женщины.
– Привет вам, Могучие Светлые Асы! – громко и торжественно заговорила Бьярта, и у всех стоявших за ее спиной сердце разом дрогнуло и взлетело куда-то вверх, к горлу, по коже побежали мурашки, у женщин на глаза навернулись слезы. – Позвольте нам войти в ваш покинутый дом и вознести вам хвалу! Взгляните сюда из небесных палат, бросьте взор на забытый вами народ! Примите жертвы в покинутом доме, и пусть снова согреет вас тепло жертвенного огня! Пусть взвеселятся сердца ваши и обратятся к нам, квиттам, молящим о помощи!
Боги и люди молчали, но ветерок с моря широким крылом летел над вершиной, шевелил волосы, качал голые ветки кустов, и все святилище вдруг показалось живым. Сам холм проснулся, неглубоко вздохнул, высохшие стебли трав затрепетали, как ресницы перед пробуждением. Боги услышали зов.
Все ожили, зашевелились. Хирдманы принялись складывать дрова на старом угольном пятне перед идолами.
– Жаль, нет Фримода ярла – вот кто умеет приносить жертвы! – шепнула Тюра Гельду. – А правда, что тут кого-то убили?
– Да. Вот здесь. – Он слегка кивнул почти на то самое место, где копошились хирдманы с вязанками дров и хвороста. – Стюрмир конунг убил Фрейвида Огниво, хёвдинга западного побережья. Разве у вас об этом не рассказывали?
– Очень мало, смутно, и каждый свое. – Тюра бегло оглянулась на Бергвида, точно боялась, что он услышит толки о своем отце, но он смотрел в темные лики богов и не замечал ничего вокруг. – Мы так и не поняли, был Фрейвид предателем или нет. А это ведь важно. Если конунг убил хёвдинга перед самой войной, значит, один из них уж точно предатель. Хотелось бы знать который. А уж когда стало известно, что дочка Фрейвида замужем за кем-то из фьяллей, стали говорить, что предатель Фрейвид.
– Ну, дочка его тут ни при чем, но это мнение лучше считать правильным. Сейчас, понимаешь ли, очень важно, чтобы Стюрмир конунг был героем, а его враг, следовательно, предателем. Иначе ничего не выйдет.
– А я слышала одну сагу, где совсем наоборот. Наш отец был тут, в войске, но не в святилище, и не видел, как было дело. В святилище вообще никого, кроме них двоих, не пустили. Говорили, что Фрейвид первым напал, но наш отец не верил. Он говорил, что Фрейвид собирался воевать с фьяллями, а не с собственным конунгом. А мы с Бьяртой были совсем девочки, мы тогда не понимали, чего вокруг говорят, а сейчас не помним. Но детям мы пересказываем все так, как говорил наш отец. Что же, теперь пересказывать все заново?
– Непременно. – Гельд уверенно кивнул. – Пусть мертвые послужат живым.
– Ты думаешь, это справедливо? Мертвым надо отдавать должное, а не использовать их, как рабов, посылая куда угодно хозяину.
– А как теперь разобрать, в чем это «должное»? Всего пятнадцать лет прошло, а правды уже никто не знает. Одни умерли, другие забыли и спутали. А главное, даже о вчерашних событиях каждый расскажет по-другому, потому что видел в них только то, что ему самому близко. Всякий смотрит по-своему. И всегда живые видят в мертвых то, что хотят видеть. Помнят только то, что нужно живым сейчас, а ненужное, неудобное забывают. А следующее поколение рассудит все наоборот.
– И так до бесконечности?
– Да. До самого Затмения Богов.
– И истина никогда не будет известна?
– А что такое истина? – Гельд пожал плечами. – Мне думается, истина – это когда каждый получает по справедливости. А справедливость в каждом новом случае другая – надо же учесть все обстоятельства. С мертвыми это уже невозможно: они ведь знали много мелочей, которых нам не узнать. Но я не стал бы их жалеть. Пусть мертвые участвуют в жизни хотя бы так, вдохновляя своим примером потомков.
– Сегодня на одно, а завтра на другое?
– А чем плохо? Ведь если бы с ними было все раз и навсегда ясно, то их только и осталось бы закрыть в сундук и забыть о них. А пока о них спорят и дела их понимают каждый раз по-разному, они как бы и живы. Ведь только живые способны меняться, понимаешь? Каменеет в неподвижности мертвое, ни на что не годное. Знаешь ведь «Сагу о Греттире»? О нем уже столько лет рассказывают, и каждый судит по-своему: то ли он был великий герой, то ли разбойник и негодяй. И главное тут даже не сам Греттир, а то, что каждый слушатель прикидывает на себя: а я-то кто, герой или негодяй? А я-то как проявил бы себя на его месте? В том-то и смысл каждой саги, чтобы слушатель задумался о самом себе. А если этот вопрос раз и навсегда решить, то Греттир, в любом качестве, вдвое подешевеет. Вот тут-то он и умрет по-настоящему. Я, когда умру, предпочел бы, чтобы обо мне говорили разное. Тогда меня не скоро забудут!
Гельд улыбнулся, а про себя подумал, что трудностью оценки жизненных деяний вполне равен герою древности. Пока он еще не рассказывал Тюре о том, как пятнадцать лет назад успел за один год повоевать и за фьяллей, и за квиттов. Во всем этом была слишком замешана сестра того самого Асвальда Сутулого, хорошо известного жителям Березового фьорда, и Гельд не хотел тревожить невесту воспоминаниями о своей давней любви. Когда-нибудь потом… когда ей, на самом деле, будет уже все равно, на чьей стороне он воевал.
Костер на месте старого жертвенника был готов. Подвели двух барашков: одного белого, другого черного.
– Хе-хе! – буркнул рядом Вебранд. – А я-то думал, ты эту скотину приготовил к себе на свадьбу!
