Если верить его критикам, Тинсли был способен на еще худшие поступки. Камминг приказал Тинсли предоставить Пэйну Бесту максимально возможную помощь, но сам сказал Бесту, что Тинсли «абсолютный мерзавец». Бест рассказывал, что по приезду в Роттердам его встретил Питер Питерсон, один из людей Тинсли, и привез в отель. Пока Бест принимал ванну, его номер обыскали – по приказу Тинсли, как считал Бест. Он также утверждал, что Тинсли избил лейтенанта Беннета, заместителя Беста, у которого одна рука была парализованной. Бест снял отдельную квартиру и устроил в ней свое независимое бюро.
Бест, возможно, отзывался о нем излишне резко, по крайней мере, что касается обыска его номера, но и без этого в действиях Тинсли было много двусмысленного. Ему также принадлежал отель на набережной, под названием «Ураниум», которым управляли для него Готтфрид и Тереза Хубер. Хуберы, вероятно, действовали в немецких интересах, поскольку, похоже, что Тереза передавала немецкому агенту Вальтеру Швэбшу, известному как Патент, имена немцев, подозревавшихся в измене родине.
Было также твердое убеждение, что Тинсли не стеснялся небольшого шантажа. Британская дипломатическая миссия в Гааге имела список голландских фирм, которые занимались коммерцией с немцами, и поэтому им не разрешалось вести деловые отношения со странами Антанты. Поговаривали, что Тинсли брал у таких фирм взятки, чтобы их не включали в список. Бест был убежден, что в одном случае он поймал Питерсона с поличным при получении денег от голландского судовладельца. В своих бумагах Бест сделал пометку «шантаж со стороны синдиката, состоящего из нашего военного атташе и представителей «С». 17 мая 1915 года Оппенгейма предупредили, что агенты Тинсли подкупают других агентов. Правда, было и другое подозрение: что агенты самого Оппенгейма в свою очередь подкупают агентов, служивших у бельгийцев и французов.
Капитан Генри Ландау, однако, оценил Тинсли чрезвычайно высоко:
«Т. был борцом, и это было его основным выдающимся качеством. Он всегда был готов бороться с бельгийскими властями, когда мы жаловались на вмешательство в дела наших агентов, и даже время от времени с британским военным министерством. Так как он жил как гражданское лицо в нейтральной стране, располагая значительными личными средствами, наш шеф в Англии всегда должен был обращаться с ним внимательно».
Да и Бест вовсе не обязательно был таким белоснежным, каким он, вероятно, сам себя считал. Осенью 1917 года у него произошла ссора с Киркпатриком, когда тот узнал, что у Беста была любовная интрижка с женой бельгийского офицера.
Тинсли, судя по всему, не тронули, зато Беста отозвали в ноябре 1917 года. Правда, отношения Тинсли с преемником Беста, Киркпатриком, тоже не заладились. Киркпатрик докладывал, что Тинсли был «лгуном и первоклассным интриганом без угрызений совести», хотя эту оценку Киркпатрик и пытался впоследствии смягчить. Впрочем, как раз такой тип человека и мог бы захотеть стать шпионом, если не разведчиком-куратором. Позднейшие расследования не нашли доказательств, что Тинсли был растратчиком или вымогателем, но пришли к выводу, что «с ним было трудно поладить». Зато агенты Тинсли доставляли хорошую информацию, и когда на регулярных совещаниях по вопросам работы разведки в Голландии обсуждалась его ситуация, участники предпочли не ссориться с ним и отказались от идеи его увольнения.
Но и само центральное бюро не избежало проникновения агентов противника. К раздражению и Тинсли, и Генри Ландау Камминг довольно регулярно отправлял в командировки в Голландию своих помощников. В начале 1918 года он прислал голландца по фамилии Манен, который был выходцем из семьи с большими связями. Его прикомандировали к бюро Оппенгейма, чтобы помогать в шифровке телеграмм, но 22 марта 1918 года заметили, как он прятал копии телеграмм в карман и потом передавал их немецкому агенту. Немцы шантажировали его из-за гомосексуализма. Манена тут же посадили на пароход и отправили в Англию, где он сидел под арестом до Перемирия 1918 года. Ущерб, как уверяли, был «весьма невелик», но Камминг не присылал больше помощников.
Со всеми этими интригами и междоусобицами трудно понять, каким образом добывалась и проходила какая-либо полезная информация.
В январе 1918 года было принято решение, что существование бюро в Париже, также контролировавшегося Сесилом Кэмероном, больше себя не оправдывало. В начале 1917 года его сообщения были великолепны, но теперь его сети наблюдателей за железными дорогами пришли в упадок, и на самом деле ничего достойного внимания оттуда не поступало с прошлого октября. Кэмерон чувствовал, что состояние его здоровья не позволяло ему приложить достаточно усилий для оживления работы. Бюро в Лондоне и Фолкстоне тогда были слиты под управлением Уоллингера, еще один шаг к созданию единой службы союзников в Голландии. Теперь оставался Париж. Смог бы сотрудник Кэмерона, Джордж Брюс, доказать оправданность его существования в другой форме? Разумеется, он смог.
Главный штаб теперь требовал (а Брюс как раз мог это сделать через свои контакты в Париже) создать наблюдательные посты в Люксембурге, важном железнодорожном узле, чтобы сообщать о движении поездов через посредников в Швейцарии. Он преуспел в этом не только благодаря своим контактам, но также и благодаря храбрости Лиз Ришард, которая не только создала службу наблюдения за поездами, но и с помощью размещения закодированных сообщений в газете «Дер Ландвирт» сократила время отправки донесений до пяти дней.
Брюс также обратил свое внимание на спасение британских военнопленных. Ему помогал недавно сбежавший лейтенант Бакли, который захотел добровольно снова попасть в плен, чтобы проинструктировать о методах удачного побега своих новых друзей-военнопленных. Но решили, что он слишком известен немецким властям – ведь он пробыл в лагере в течение 18 месяцев и предпринял четыре неудачных попытки побега. Брюс и Бакли читали лекции о побегах британским Экспедиционным войскам и поставляли карты и компасы, чтобы контрабандным путем доставлять их в лагеря для военнопленных. Особое внимание было обращено на членов Королевских авиационного и бронетанкового корпусов:
«которые по природы своих занятий больше подвергались риску пленения, чем обычные офицеры, и из-за их небольшого числа и значительных расходов на подготовку представляли собой более желательные объекты внимания, чем обычные офицеры боевого подразделения».
К сожалению, после ряда удачных побегов, немцы усложнили ситуацию, и контрабанда прекратилась, когда на конференции в Гааге они пригрозили остановить отправку продовольственных посылок.
В Парижском бюро также работала 29-летняя Шарлотта Босуорт. Шарлотта, дочь музыкального издателя, училась за границей, и сначала работала заместителем помощника цензора в Лондоне. Ее приняли на работу с Лилиан Брукинг и они уехали в Париж в декабре 1916 года через Саутгемптон и Гавр. «Немцы не торпедировали этот маршрут, потому что они сами использовали его для своих шпионов», написала она позже. Она сотрудничала с капитаном Пьером Камена д'Альмейдой из Второго Бюро, знаменитым французским ученым-географом. В результате анализа трофейных немецких солдатских книжек, которые после важных сражений собирали в мешки и отправляли в Париж, она смогла вычислить коэффициент потерь немецких войск. Каждому немецкому солдату присваивали определенный номер, и когда он погибал или был демобилизован из-за ранений, последующий номер присваивался новому пополнению, показывая потери в каждой воинской части. Когда Лилиан Брукинг в начале 1917 года вышла в отставку, 20-летняя сестра Шарлотты Сильвия пришла на ее место. Они обе умели читать на немецком языке, и были в ужасе, когда в штат бюро включили американца, который не имел о немецком языке ни малейшего представления.
Парижское бюро было, наконец, закрыто 15 марта 1919 года.
Глава 6. ШПИОНЫ В ТАУЭРЕ
«Я умру как офицер, не как шпион».
(Письмо Карла Лоди его родственникам)
– Я полагаю, что вы не захотите пожать руку немецкому шпиону?
– Нет. Но я охотно пожму руку смелому человеку, – ответил лорд Этламни, начальник военной полиции, приехавший, чтобы забрать его из тюремной камеры. Это была первая казнь в лондонском Тауэре за последние 150 лет. Заключенный, как говорили, был единственным человеком, сохранявшим спокойствие. Когда священник, возглавлявший маленькую процессию, случайно едва не повернул не в ту сторону, шпион коснулся его локтя, чтобы показать правильный путь. Его вывели на крошечное стрельбище и поставили перед расстрельной командой солдат 3-го батальона Гренадерского гвардейского полка. И именно так Карл Ганс Лоди вошел в фольклор как образец и «хорошего шпиона», и того, как должен умирать человек.
