У Лоди не было никаких шансов. Причиной его плохо подготовленной «шпионской» деятельности было состояние национального отчаяния. В начале войны главным объектом интересов разведки Германии был флот и военно-морские базы. Когда сразу после объявления войны британские власти провели удачную массовую облаву подозреваемых немецких агентов, в немецкой разведке возникла паника. Ей жизненно необходимо было послать в Англию людей, все равно: способных или нет, обученных или нет, чтобы попытаться узнать, что там происходит. Первого шпиона, Лоди, старшего лейтенанта запаса немецкого военно-морского флота, отправили в Англию почти сразу после начала войны, и он продержался едва ли пять недель.
Лоди жил в Америке, где в штате Небраска он женился на обеспеченной Луизе Сторц, дочери Готлиба Сторца, богатого пивовара из Омахи. Видимо семья невесты была не в восторге от этого брака: он продлился всего год и, похоже, Лоди получил от своего тестя только 10 тысяч долларов компенсации. После этого он работал агентом бюро путешествий немецкой трансатлантической судоходной линии. Лоди также знал Артура Тапкена, первого директора “N” (Nachrichten Bureau der Reichsmarine, разведывательного бюро имперского военно-морского флота), который был его командиром на флоте. Потому было вполне естественно, что Лоди, прекрасно говорившего на английском языке с сильным американским акцентом, завербовали в качестве агента, и, хоть и с неохотой, он согласился, как рассказывал потом британским властям:
«Я никогда в своей жизни не был трусом и я точно не хотел увильнуть от опасности… Когда ко мне обратились с этим, я должен был согласиться, хотя ощущал тревогу. Я чувствовал, что не гожусь для такой работы. Мои услуги рассматривались исключительно как дело чести и доброй воли, совершенно без оплаты, потому что так получилось, что я мог попасть туда, и они знали, что я был достаточно состоятельным человеком. В противном случае, я думаю, они даже не рискнули бы подойти ко мне с таким предложением».
Немцы были в таком воодушевлении от того, что нашли человека, которого можно было послать в Англию, что не предприняли никаких реальных усилий для обучения и подготовки Лоди. Ему дали конспиративные почтовые адреса для отправки писем в Христиании, Стокгольме, Нью-Йорке и Риме, и он отправился в Англию.
Лоди прибыл в Ньюкасл через Берген 27 августа 1914 года и поехал в Эдинбург. Путешествовал он под именем Чарльза Инглиса, американца, паспорт которого «затерялся» в паспортном бюро в Берлине, когда он сдал его туда для продления. Лоди был наивным, неудачливым и плохо подготовленным, что тут же подтвердилось его действиями: через три дня после прибытия он послал телеграмму Адольфу Бурхардту в Стокгольм. Все телеграммы проходили цензуру, и англичанам было уже известно, что Бурхардт подозрительное лицо. Лоди также привлек к себе внимание, воспользовавшись неправильным бланком телеграммы и подписавшись только «Чарльз».
Если бы Паулю Дэлену, талантливому немецкому агенту, выдержавшему много опасных поездок в Англию, удалось установить контакт с Лоди вовремя, возможно, все пошло бы по-другому. Но получилось так, что когда Дэлен был в состоянии передать Лоди новые конспиративные адреса для связи, Лоди уже уехал в Ирландию. Теперь его разоблачение стало лишь вопросом времени.
Единственное донесение Лоди, которому разрешили «пройти», содержало ошибочные сведения о прибытии русских войск в Англию. После этого за ним установили слежку и арестовали 2 октября в Килларни, в гостинице «Грейт Саутерн». В его комнате провели обыск и обнаружили подробные сведения о крейсерах, потопленных в Северном море, и зашифрованную адресную книгу. Доктора Джона Ли, который путешествовал вместе с Лоди и тоже называл себя гражданином США, арестовали одновременно с ним, но после допроса отпустили и разрешили вернуться в Америку. Ему повезло. Уже была отправлена циркулярная директива, рекомендовавшая его арестовать и, если вина его будет доказана, расстрелять. Но тогда, как порой и сейчас, связь между разными органами власти часто была не такой, какой ей следует быть.
Лоди привезли в Лондон, где его допрашивал сэр Бэзил Томсон, заместитель комиссара Скотланд-Ярда. Так как МИ5 не обладала правами осуществлять аресты, приходилось задействовать Специальный отдел Скотланд-Ярда. Допросы обычно проводил Томсон, что вызывало ревность у Келла и Камминга, считавших, что тем самым он отбирает их долю славы.
Томсон, квалифицированный юрист, был сыном священника Уильяма Томсона, некоторое время бывшего архиепископом Йоркским. Он служил в министерстве по делам колоний на тихоокеанских островах. Вернувшись в Англию, Томсон работал начальником Дартмурской тюрьмы и тюрьмы Уормвуд-Скрабз, пока в 1913 году его не назначили заместителем комиссара Скотланд-Ярда.
Хью Хой, личный секретарь Реджинальда «Моргуна» Холла, директора военно-морской разведки, так оценивал Томсона: «Его манеры были очаровательны, спокойны и вызывали симпатию, и никто не мог вытащить из человека так много информации, как сэр Бэзил со всем своим простодушием».
Другие думали, что его техника ведения допросов оставляла желать лучшего. Говорят, что допрос ирландца сэра Роджера Кейсмента он начал так:
«Томсон: Как Вас зовут?
Кейсмент: Вы и так знаете.
Томсон: Ах, да, но мне нужно остерегаться самозванцев».
Позднее Томсон писал:
«При расследовании в моем кабинете никогда не происходило ничего даже близко напоминающего то, что американцы называют «допросы третьей степени», состоящие, как я понимаю, из запугивания или изматывания подозреваемого с целью получения признания. Если подозреваемые предпочитали не отвечать на вопросы, их оставляли под арестом до следующего допроса. Во многих случаях как раз содержание под арестом влияло на них. Их не отправляли в тюрьму, пока не было ясно, что их содержание в заключении должно быть продолжено».
Процесс над Лоди начался 20 октября 1914 года в новом тогда здании Миддлсекс-Гилдхолл на площади Парламент-Сквер, где сейчас размещается Верховный суд. Против Лоди было собрано достаточно убедительных улик, и исход суда не вызывал сомнений. Тем не менее, Лоди защищал свои принципы. На вопрос, кто послал его в Англию, он ответил:
«Я дал честное слово, что не назову это имя. Я не могу сделать это. Хотя имена были раскрыты в моих документах, я не считаю, что нарушил клятву. Но это имя – нет, я не назову его. Я ведь дал слово».
Его признали виновным и разрешили произнести последнее слово до вынесения приговора, но он отказался.
Казни шпионов осуществлялись в лондонском Тауэре. По двум причинам: во-первых, это было самое близкое и подходящее место, во-вторых, именно Тауэр как место казни оказывал бы большее влияние на население, как Британии, так и Германии, чем какая-то другая обычная тюрьма.
Как всегда бывает, одни шпионы были лучше других, и некоторые «умирали лучше, чем остальные». Лоди был одним из «лучших» и писал своим родным: «у меня только что был суд, и я умру как офицер, не как шпион». Он также попросил, чтобы его конвоиров поблагодарили за доброе отношение к нему. Его расстреляли утром 6 ноября 1914 года. Томсон писал, что «хотел бы, чтобы все англичане могли умирать так, как он».
Что касается британских властей, то даже после войны поведение Лоди было критерием, с которым они сравнивали поведение других пойманных шпионов.
Следующим казненным немецким шпионом был 58-летний Карл Фридрих Мюллер. Он говорил на русском, фламандском и голландском языках так же хорошо, как на английском, с едва различимым акцентом. Предполагается, что после того как немцы вошли в Антверпен 8 октября 1914 года, Мюллер, представитель немецкой фабрики, получил разрешение выехать в Германию для покупки новых машин. Когда он возвращался в конце ноября, его арестовали на железнодорожной станции Гох и отправили в Везель, где продержали под арестом около месяца. Потом его завербовала немецкая разведка как лингвиста и человека, имеющего некоторые знания о судоходстве.
Мюллер прибыл в Сандерленд 11 января 1915 года, выдавая себя за больного русского, направляющегося в Америку. Какое-то время он жил вместе с людьми, с которыми познакомился двумя годами раньше в Антверпене, но потом переехал в Лондон, сняв квартиру в пансионе на улице Гилфорд-Стрит, недалеко от Рассел-Сквер в Блумсбери.
Через несколько дней он уехал в Роттердам и вернулся на Гилфорд-Стрит 27 января. Он писал письма, полные благих надежд на скорое окончание войны, своим друзьям в Сандерленде, но также послал и письмо в Роттердам с Уолден-Стрит в Уайтчепеле, Восточный Лондон. Имя и адрес отправителя, он, похоже, выбрал случайно. Невидимыми чернилами в письмо были вписаны сведения о передвижении войск. То же самое он сделал и в другом письме, отправленном от имени Коэна с Дептфорд-Хай-Стрит.
