– А… мой тогда как же?
Я тоже заключала договор.
– Он исполнен. Вы вышли замуж, но в договоре не было ни слова о невозможности расторжения брака. Жизнь – обычная гарантия в подобных случаях. Отнеситесь к бумаге серьезно.
И страх возвращается. Теперь я боюсь за двоих.
За троих.
Юго правильно сказал: мы все оружие друг против друга.
– А если… у него не выйдет?
– Выйдет. И думаю, что быстро. У системы есть средства, которые гарантируют женщине зачатие в течение одного-двух циклов. Правда, использовать их можно лишь на тех, кого не жаль. Будь ваш муж человеком, можно было бы обойтись и без его непосредственного участия. Но тут уж выбора особого нет.
Есть, но… я попыталась представить, что этот выбор приходится делать мне.
Сумела бы?
Да. Я бы не позволила ему умереть, неважно, какой ценой. А дальше что? Хорошо быть гордым и непримиримым, когда обстоятельства располагают.
– Вот, выпейте. – Ллойд убрал руку – мне было страшно расставаться с теплом – и вложил в ладони глиняную чашку. Она имела закругленное дно, но не имела ручек. Мне придется выпить все, до капли. Наполнял Ллойд чашку из высокого кувшина с хитро изогнутым горлом. – И расскажите, что случилось.
– Сейчас или вообще?
– Ну… пожалуй, вообще. Начните с того, как вы здесь оказались. И пейте. Это травяной чай.
Ромашка. Мелисса. Что-то еще, чего я не могу распознать на вкус. Очередное проявление заботы. Тепло внешнее сменяется теплом внутренним.
А рассказывать…
…как-то оно само получилось.
Встреча в парке.
Договор.
Новый мир, который слишком странен, чтобы я поняла. Кайя… здесь я многое пропускаю – слишком уж личное, – и Ллойд понимает.
Давно у меня не было столь внимательного слушателя. Начинаю подозревать, что в этом мире все-таки водятся психиатры, и нынешний сеанс весьма своевременен. Или это чай так действует? Но даже те вопросы, которые Ллойд задает, не вызывают возмущения вмешательством в личную жизнь, наверное, потому, что она давно перестала быть личной.
И я говорю.
О болезни. Свадьбе. Покушениях. Листовках. О них обиднее всего, ведь там неправда.
О Совете и Кормаке с его не то ненавистью, не то амбициями.
О блоке.
Больнице, что вряд ли будет открыта в ближайшее время. Замковых порядках. Урфине. Тиссе.
Ингрид, которая мстила даже не людям – миру.
Побеге.
Выстреле.
Башне, казавшейся столь надежным убежищем. Шантаже и маге. Он был не мертвый, но уже и не живой. О замершем между ударами часов времени. Условии.
Карете…
…о том, что не знаю, как мне быть.
– Пейте чай. – Ллойд подает новый кувшин. – И не думайте о плохом. Вам это вредно.
О чем тогда думать?
– Где я ошиблась?
Ответит ли? Ллойд смотрит на море, гладкое, сизое, как голубиное крыло. Вдалеке виднеется берег, зябко кутающийся в сырые туманы. Но барк не спешит причаливать. Мы идем вдоль береговой линии и, если я что-то понимаю, уходим от границы.
– С одной стороны, у вас было не так много времени. С другой – вы не искали союзников. Вы принимали тех, кто приходил, но не пытались найти сами. Вам были не интересны ваши подданные. Не обижайтесь, леди. Хотя нет, обижайтесь. Уж лучше на меня.
За что? Он точно – сторонний человек.
– Я говорю сейчас не о ближнем круге и не о том дальнем, чью жизнь вы хотели изменить. Те люди в большей степени – абстракция. А вот другие, окружавшие вас в замке, – конкретика. Но вы же закрылись от них, верно?
Ллойд тщательно подбирает слова, дабы не ранить мое самолюбие. Но мне все равно обидно, потому что… потому что он говорит правду.
Но эта обида заглушает другую.
– Что вы знаете о ваших фрейлинах, помимо имен? А о придворных дамах? Их проблемы, интересы, заботы? Вам они казались мелочными?
О нет, я просто не думала, что у кого-то еще могут быть проблемы, интересы и заботы. А если и имеются, то уж не важнее моих собственных.
– Но из мелочей можно многое создать. Сделайте вы шаг навстречу, и многие были бы рады поддержать вас. Если не из любви или надежды на благодарность, то хотя бы в пику той, другой стороне. Общество не бывает однородным. В следующий раз используйте коалиции. Пусть люди воюют с людьми.
Голос Ллойда звучит умиротворяюще. Хороший голос… и травы хорошие…
– Если беретесь что-то менять, начинайте с тех, кто рядом. Это как круги на воде. Эхо, которое пойдет дальше. Люди копируют людей. Одежду. Поступки. Привычки. Это нельзя было игнорировать. Вы не оставили им альтернативы. Пришлось верить в тот образ, который создали за вас.
Жестоко и правильно.
– И опять же. Вы хотели помочь, но нельзя все делать самой. Ни вы, ни я, ни кто бы то ни было не должны выступать в роли высшего блага. Люди должны учиться делать добро друг другу.
Он это серьезно?
Более чем.
– Изольда, поймите, наших ресурсов хватит, чтобы перекроить этот мир. Избавить его от войн, рабства, болезней, голода… Мы способны просто подарить им все те знания, которые хранит система.
– Тогда почему вы этого не сделаете?
– Потому что это их убьет. Не физически. Но зачем стремиться к чему-то, искать, думать, развиваться, когда все дано свыше? Даже вы. Вам больно, а будет еще больнее. Выдержите или нет – как получится. Однако если выдержите, то станете иной. Но только от вас зависит, какой именно.
И снова я понимаю, о чем Ллойд говорит.
Боль озлобляет.
И порождает ненависть.
Обессиливает, оставляя одно желание – уйти туда, где боли нет.
Или наоборот, дает силы бороться, даже если борьба выглядит войной с ветряными мельницами.
– Я постараюсь помочь вам всем, чем смогу. – Ллойд коснулся руки, и этот жест был дружеским, продиктованным не долгом, но скорее личной симпатией. – Любой из нас. Ваш муж…
– Почему вы его бросили?
Способные избавить мир от всех невзгод оказались бессильны, когда речь пошла о том, чтобы защитить одного ребенка. А глаза у Ллойда не рыжие, скорее желтые, с таким оранжевым отливом. Ему идет.
– Потому что второй кризис грозил обвалить всю систему. – Ллойд поднимается и подает руку. – Вам стоит пройтись.
На палубе не так много места для прогулок. Ллойд легко подстраивается под мой шаг и ведет вдоль кормы. Я смотрю на море и берег, который тянется к кораблю острыми пиками рифов, заснеженными склонами и редкими далекими силуэтами строений.
– У каждого из нас есть предельная площадь покрытия. Изначально протекторов было много больше, но время шло, а наши проблемы с… воспроизводством делали нас уязвимыми. И после Фризии выяснилось, что предел достигнут. Мы просто физически не в состоянии контролировать все территории. Да, часть земель удалось защитить, но… большая половина сейчас – это дыра, где царит абсолютная свобода в понимании людей со всеми вытекающими. Но кое-как мы прикрываем эту дыру от внешнего вторжения. А вот если бы рухнул соседний протекторат…
