ферме, потом дневная дойка, потом вечерняя, — так и день прошел. А ещё постирать, приготовить, в огороде порядок навести, своих коровушек обиходить, да молоко обработать. Как ни отговаривала мать Степку не брать такую-то обузу на плечи — поди-ка накоси на двух-то коров — Степан не сдавался. В общаге у него ребята с охотой покупали свежее молоко, масло и творог. Чтобы не заморачиваться с торговлишкой, Степка отчаянно демпинговал, соревнуясь с соседними магазинами. Каждую неделю в воскресенье таскал в город тяжеленный рюкзак с «товаром». Всё уходило влёт. Только прозвище смущало комсомольца Степана — «Кулак». Декан факультета, Николай Захарьевич, которого между собой студенты называли коротко «Отец», одобрительно похлопывая его по плечу, заговорщицки подмигивал: «Не тушуйся, Степа, своё продаёшь, да и полезное дело делаешь, доброе питание прямо в дом доставляешь этим оболтусам. А они все к молочку приучены. Давай и дальше так же. Когда братовья-то придут к нам?» — в этом институте частенько учились семьями и по-семейному жили в общаге, со своей картошкой, салом и солёными огурчиками. В городе Степка хватался за любую подработку по вечерам, чтобы не тянуть с матери ни копейки: грузчиком в соседнем магазине, а в тёплые осенние фруктово-овощные времена на вокзале с парнями подрабатывали грузчиками по ночам иногда.
За лето, как ни странно, на такой «пахоте» с заготовкой сена, дров и большим огородом, засаженным луком, капустой и картошкой, Степка округлялся и румянел в щеках, хорошел. А тело у него становилось жилистым и крепким, загорелым и неутомимым.
Ларик не мог пожаловаться на себя, морская пехота тоже не балду била на службе, конечно, но таким двужильным, как Степка, Ларик не был. Вальяжнее он был, что-ли? Ларик много размышлял, думал, читал, мечтал перед сном.
Степка перед сном мечтал мало, пока голова к подушке летела — он уже успевал крепко заснуть с чистой совестью. Казалось, что он с самых босоногих пор точно знает, что ему нужно, и упорно к этому шел, посмеиваясь. Он просто знал — и всё! Там, в будущем, после института его ждёт то, что он хочет.
А Ларик не знал не то, что будет там где-то далеко, он не знал, что и завтра-то с ним будет? Его несло потоком, на который он сам не оказывал ни малейшего влияния.
Единственное, что придавало ему сил — это поддержка родителей, эпизодически они звонили ему, хотя Ларик был зол на отца из-за фамилии, но отвечал на их вопросы охотно. И ещё они присылали переводы на имя Эльки для него. Они ему до сих пор не очень доверяли. Это его обижало, но так… незначительно. Больше смех вызывало. И ещё — Элька. Его любимая родная сестра, вот кто хорошо его чувствовал и всегда понимал. И уж точно никогда не оставит в беде.
Ну и Алька, конечно. Он и познакомился-то с ней по созвучию имен. Элька — Алька… Уже два месяца прошло, а она не отвечала на его письма. Последнее письмо Ларик отправил с уведомлением о вручении. Письмо вручили.
Ларик через день бродил по заводским окраинам, рассматривая уже полинявшие объявления о постоянном приеме на работу сварщиков, электриков, слесарей, токарей, литейщиков, сантехников, водителей автокаров, шофёров и разнорабочих. Про него здесь тоже было написано в последней строчке: «чернорабочих». Это его раздражало. Постепенно он и это забросил — безвыходно ходить вдоль проходных заводов. Он и не думал раньше, что их так много в этом сером огромном промышленном городе, случайно образовавшемся, тяжело работавшем, с плохо развитой инфраструктурой, как сейчас говорят, пыльном и не очень красивом. Даже улицы в нём были строгими прямыми и параллельно-перпендикулярными и совсем не интересными, безо всяких романтических приятных закутков, как в любых других городках, Керчи, например. Только прямо и только перпендикулярно. Как в Чикаго, продуваемом насквозь. Где-то Ларик вычитал, что его родной Челябинск некогда звали русским Чикаго — так быстро и резво рос этот «внеплановый» городишко, случайно оказавшийся на случайно повёрнутой в его сторону железнодорожной ветке главной Восточно-Сибирской магистрали страны при царе Горохе.
У Ларика душа рвалась к небу. Но в этом городе и небо было серым, дымным, пыльным. Трава на газонах тоже была пыльная — в этом году дождей почти совсем не было. А Ларику казалось, что и самой жизни в этом городе для него уже нет. Отец позвал его в Казахстан, доосваивать недоосвоенную целину… Куда-то в Сибирь собирались ехать молодые ребята на какой-то БАМ…
Нет. Ларик решил здесь дождаться письма Альки, а потом уж принимать решение. Понятно, что надо было решаться на что-то кардинальное. Он только одно знал, что на Украину он не вернется. Его раздражали там беззлобные, но ехидные подколки местных ребят про москалей и кацапов. Не срасталось там между народами что-то, и не ему это сращивать. Вообще ему там всё нравилось, особенно летом, когда его экипажу удавалось после похода побыть в родной гавани: разнеживающая, почти неестественная красота моря, люди праздничные и весёлые, довольные курортной жизнью в этих малоэтажных тихих, почти сонных городках, оживающих только под вечер, когда спадал зной. Но за Крым было обидно как-то. Не спросясь, подарили. Это Ларик сам не очень помнил, но со слов отца знал. В этом вопросе Ларик был согласен с отцом и Николаем Элькиным.
У них в семье имена странным образом повторялись, переплетаясь в поколениях. В ходу были названия Коля старший и Коля младший, например.
Глава 5. Мститель
Письмо пришло вчера, когда он уже совсем отчаялся получить его и планировал грузчиком заработать деньжат на поездку в Крым, о чём он и уведомил Альку в своём последнем письме.
Ларик долго не распечатывал письмо, ощущая там листочек. Нюхал запах, пытаясь уловить Алькин запах и её настроение. Но пахло только типографской краской от размазанных штампов. Письмо шло пять дней. Не долго. Письмо было очень коротким и, более чем, понятным: «Ларик, не пиши мне больше. Я никогда к тебе не приеду. Наша встреча была ошибкой, ты хороший парень, но не для меня. Я всегда любила только моего теперешнего мужа. Он помощник капитана на крейсере, у нас всё хорошо, наконец-то. Уже два месяца, как я жду ребенка. Прощай».
Всё серое небо этого проклятого города с его пылью, чахлыми деревьями и травой на пыльных газонах опрокинулось на Ларика всей своей душной тяжестью. Стало трудно дышать, и горло перехватила боль сухого спазма.
Ларик валялся на диване в пустой квартире, следил
