Больше я ничего не говорил до самого окончания вечера.
17Какое-то время мои отношения и жизнь с Астрид были источником наслаждения и благополучия. Первым ушло наслаждение, в то время как благополучие продержалось немногим дольше, а сама страсть к ней постепенно ослабевала. Я чувствовал это, и, судя по моим знаниям и опыту, я перерос ее. Она обладала многими положительными качествами, однако я начал разглядывать в ней и пороки. Она знала больше, чем я, но со временем я понял, что ее знание исходит от чтения литературы и бесконечных разговоров. Ей не хватало глубоких основательных переживаний. Все то, что она извлекла из ритуалов за все эти годы, я освоил менее чем за пару уроков. Ни она и никто другой из того круга людей, что собирался у нее дома, не обладали никакими оккультными силами. Они только лишь говорили о таковых.
По утрам Астрид плохо выглядела. Ее лицо приобретало бледно-мертвенный цвет, голос — хрипоту от курения, а сами глаза мутнели. Она тайком брила ноги, и в те дни, когда к ней неожиданно приходили гости, накладывала на лицо маску из нескольких толстых слоев жирных кремов. Я разузнал о ней некоторые вещи, которые едва позволяли мне иметь с ней какие-либо отношения, даже несмотря на то, что она провела двадцать лет в духовных кругах оккультистов и даже какое-то время с некоторыми из Учителей, о которых ходили весьма драматичные истории.
Я не мог согласиться с ее мнением о том, что мое желание испытать истинное оккультное переживание являлось лишь отражением моей незрелости. Я принимал это как оправдание отсутствия реальных сил и сильной личности. Зачем людям искать более глубокого смысла в жизни, зачем им постигать секреты космоса и их собственной души, если спустя двадцать лет они остаются такими же: слабыми, любителями выпить коньяка, да изо дня в день повторяющими слухи о чудесах и истинных Учителях?
Каждый раз, когда я говорил о своем давнем желании испытать просветление, она выдавала мне один и тот же совет: «Посмотри глубоко внутрь себя». Сколько я себя помню, я только этим и занимался. Сколько раз меня обвинял отец в том, что я одержим собой и этой оккультной чертовщиной, которая, как он настойчиво утверждал, в итоге сведет меня с ума.
Я едва мог отыскать в себе то, что усматривал в других. Я не находил внутри себя ни Белой Ложи, ни Великих Мастеров, ни ясных целей. Все, что я видел, так это неясную тенденцию куда-то пойти, что-то сделать, чтобы наконец-то что-то осознать, принять и полюбить себя. После всех этих книг, что я прочитал, после всех этих посвящений, через которые я прошел, я все еще не знал, кто я такой.
Истории вроде той, что сейчас расскажу, вводили меня в самое тяжелое состояние, которое меня никак не устраивало.
…На безымянном пальце правой руки я носил кольцо из лапландского золота, которое подарила мне Астрид на Рождество. Через три дня я отправился к ювелиру, чтобы оценить его стоимость. Я чувствовал себя неловко, поскольку не был совсем уверен в том, что откажу ей в следующем подарке. Внутреннего Учителя так и не появлялось, вместо этого я медленно погружался в состояние, которое по своей сути было намного хуже того, которое заставило меня покинуть Белград. Куда делся тот юноша, что был готов голодать и мерзнуть до самой смерти, лишь бы отыскать ответ на вопрос, кем же он был? Кто знает, что бы я обнаружил, если бы посмотрел глубоко в себя?
В то время пока Астрид была на конгрессе по детской психиатрии в Амстердаме, из моей головы не выходили эти самые мысли. На третий день после ее отъезда я собрал свои книги, одежду, зубную щетку из ванной и переехал к Нейлу, оставив на столе прощальную записку. Какое-то время я пытался представить себе выражение ее лица, когда она прочтет ее, однако особого удовлетворения эта мысль не приносила.
Халинг, сидя в своей стеклянной кабинке, был похож на капитана боевого корабля, отдающего приказания поварам. Подходя к нему, я все больше чувствовал, что мне придется столкнуться с командой, снаряженной для расстрела.
— Доброе утро, шеф Халинг. Есть ли какая-нибудь работа? Любая сгодится.
Он посмотрел на меня так, будто знал о моей истории, и ответил:
— Я бы с удовольствием взял тебя обратно на кухню, но эта вакансия уже закрыта. Замороженную картошку-фри доставляют прямо с завода, — немного помолчав, он добавил: — Приходи завтра в это же время… Я подыщу тебе что-нибудь.
Вышло даже лучше, чем я ожидал. Текучка персонала на кухне была частым явлением: люди приходили и уходили, было много новых поваров. Никто не говорил обо мне, когда я ушел, и Халингу, конечно же, незачем было обсуждать меня. Возможно, все подумали, что я уехал в Югославию.
Меня поставили к огромной посудомоечной машине. Она была похожа на длинный металлический тоннель, в котором исчезали металлические корзинки с грязной посудой. Сначала посуду промывали горячей водой, смешанной с моющим средством, а затем ополаскивали под струей чистой воды. Чистые тарелки, чашки, блюдца и кастрюли выезжали с другой стороны машины. Работа была не столько трудной, сколько скучной. У многих людей похожая работа. Трое рабочих на дух не переносили друг друга. От машины, перемешанный с запахом от моющего средства, шел теплый пар, от которого мы все время потели. Самое отвратительное свойство работы заключалась в том, что она никогда не прекращалась. Я с грустью вспоминал свое прежнее дело, когда был все время один, когда мог почитать книгу после того, как расправлялся с чисткой картошки.
В комнате Нейла я встретил двоих македонцев, деливших с ним жилье. На третий день после моего возвращения я получил комнату на чердаке, которую с ними и разменял. Каждую ночь в нашей комнате собиралась большая кучка людей. Те, кого я знал раньше, уже уволились. Знаменитый Доктор Трехчлен, Ташик, тоже куда-то отчалил. На их смену пришли новые люди, но сами разговоры остались прежними, точно такими же, что были до моего ухода к Астрид.
Самим ярким был Мило Милович, художник из далекой деревеньки под Цетинье. Он не оставлял себе ни капли сомнения в том, что он гений. Спустя какое-то время я начал задумываться над тем, откуда он приобрел такую невероятную веру в собственную миссию в жизни. Нет никаких сомнений в том, что в течение жизни люди принимают различные точки зрения, надевают на себя различные маски и роли, кроме тех случаев, когда самих зрителей очаровывает искусство человека. Он уговорил меня отправиться с ним в бараки, чтобы посмотреть на его картины. Я дал согласие нерешительно, поскольку не умел притворяться, что было необходимо в тех случаях, когда не хочется, чтобы гнев художника обрушился на тебя. Я не был знатоком живописи — мне нравился лишь сюрреализм с его необыкновенными пейзажами и фигурами, от которых исходил блуждающий по космосу свет. Различные школы и периоды, в том числе и Ренессанс, представляли для меня искусство земное. Сюрреализм был единственным истинным искусством, вбиравшим в себя оба мира — параллельные вселенные.
Я был удивлен увиденным в скромной мастерской Мило. Удивлен — слабо сказано, его картины просто потрясли меня. От них исходила какая-то могучая сила, которая использовала Мило в качестве своего инструмента. Они были похожи на мощные линзы, отражающие далекие космические энергии, которые передавали послания из других миров. Благодаря такой силе картин создавалось впечатление, что Мило пользовался не кисточкой, а своими пальцами, чтобы нанести краски на полотно.
— Боги, поскольку ты единственный, кто в состоянии понять меня среди братьев, которые прибыли сюда, я тебе расскажу кое-что — я хочу открыть магическое предназначение вещей и существ, о котором знали древние люди. Я должен это сделать… Я чувствую, и я знаю, что каждая песчинка, каждая капелька обладают дивной душой, которая связана со всем сущим на земле.
— Ты идешь по правильному пути.
Я говорил искренне, не было нужды притворяться. Ничто не могло пошатнуть его веру, как создатель, он был ровней Богу. Он был женат на Рейчел, шведке, которую он называл Рейк. Иногда он приводил ее на наше сборище у Нейла, и когда просил ее налить ему воды или зажечь сигарету, то издавал при этом гортанные звуки, будто собирал мокроту в горле перед плевком. А когда его не было рядом, то все говорили о его жене, что она переспит с любым сексуально возбужденным мужиком, и, сколько я мог видеть, все эти истории были правдой. В те моменты, когда она пробиралась через переполненную комнату, она щипала там и сям мужчин за щеку, терлась об их руки и локти, а склоняясь над столом, чтобы передать Мило сигарету или зажигалку, старалась показать свою торчащую из бюстгальтера грудь. Иногда народ откровенно говорил Мило, чем занимается жена за его спиной. Однажды вечером, после нескольких выпитых гостями бутылок бренди, Роджа, не самый тактичный человек в мире, проболтался: «Эй, Мило, как ты вообще можешь терпеть свою жену, когда она меняет мужиков как носки?»
