– Она меня там на камушке посадила, что вы не видели! – плаксиво восклицал он. – Сижу, сижу, замерз весь, а вы не идете и не идете!
– Кто – посадила? Да как же ты до берега-то добрался? – теребили его отец, бабушка и сестры, пока мать обнимала его и плакала теперь уже от радости.
– Ну, она! Такая! Она красивая, и такая добрая, все говорила, чтобы я не плакал и не боялся, что она меня вынесет на берег и что мама тоже не утонула! Только она очень холодная, как вода! А она меня так высоко держала, что я и не нахлебался воды вовсе! Она так здорово плавает, одними ногами гребет! Я тоже так научусь!
Домочадцы Бьярни бонда не сразу разобрали, что хотел сказать мальчик и кто же вынес его на берег, но Стуре-Одд, когда до него дошла новость, не усомнился: это была Сольвейг.
– Значит, она не забыла нас? – с дрожью то ли радости, то ли жути спрашивал Слагви.
– Значит, она ушла не для того, чтобы забыть.
Предсказание кузнеца подтвердилось. Сольвейг показывалась на глаза очень редко, но каждый раз ее появление или помогало кому-то, или предвещало значительные события. Недаром Торвард конунг, увидев ее над морем на Зеленых островах, понял, что ему нужно как можно скорее возвращаться домой. Сольвейг стали считать духом-покровителем Аскефьорда, и три раза в год ей приносили жертвы над тем самым местом, где она шагнула с лодки в море.
Слушая эту простую сагу, Сэла каждый раз испытывала тревожные, неясные, неоднозначные чувства. Все говорили, что внешностью она похожа на сестру отца, хотя нрав у нее был совсем другой, гораздо более живой и бойкий. Она, такая же невысокая, легкая и светловолосая, жила в том же доме, сидела у того же очага и даже каталась на тех же самых лыжах, перешедших к ней по наследству. Мысли о Сольвейг вызывали в ней трепет: Иной Мир казался так близок! Если ее собственная родная тетка сумела шагнуть туда почти от порога дома, того самого порога, который сама Сэла переступала по пятьдесят раз на дню, значит, не так уж это и невозможно! О чем еще думать длинными зимними вечерами, когда в каждой тени в углу, в каждом лунном отблеске на снегу видна его грань!
Мать, фру Хильдирид, называла ее выдумщицей и твердила, что нечего звать неприятности на свою голову. Может, она и права. Но Иной Мир выбирает сам, не спрашивая, хочешь ты того или нет, и неприметно сопровождает избранного им с рождения. Является в снах, томит неясными предчувствиями, мечтами, ожиданиями неизвестно чего, ощущениями непроявленной силы, неосуществившихся возможностей… Чувством, что тебя ждут где-то далеко или что за тобой вот-вот придут… Нет, такого не выдумаешь! Тому, кому это не суждено, подобное даже в голову не приходит! Достаточно на Сольвейг Красотку посмотреть. Она ни до чего подобного не додумается даже за пять марок золота. «Однажды купалась Этайн в заливе, и было с ней пятьдесят девушек знатного рода. Вдруг приблизился к ним роскошно одетый всадник. Спел он Этайн песнь о ее прошлой жизни и о раздоре, который приключился из-за нее. А после этого уехал прочь…» Сэла никогда не говорила о своих предчувствиях, но уладское сказание об Этайн стало ее любимым, и в этом пристрастии фру Хильдирид смутно ощущала какую-то угрозу.
– Такие вещи приключаются только с дочерями конунгов, но никак не с внучками кузнецов! – уверяла она.
– Но человек перерождается в разных обстоятельствах! – возражал жене Слагви. – Вот, я теперь кузнец, а раньше, может быть, был конунгом!
– Вот в тебя-то она и уродилась такая!
Спасаясь от пустой болтовни Сольвейг Красотки и тоскливых вздохов Борглинды, Сэла выбиралась из дома и без цели бродила вокруг. От порога открывался вид на противоположный берег фьорда, который тут, в вершине, был уже совсем узким. Там, тоже над берегом, стояла усадьба под названием Сенная Тропа: именно здесь с гор спускалась дорога, по которой волокушами возили сено с горных лугов в усадьбу Пологий Холм. Двадцать лет назад Хравн хёльд выделил эту землю одному из своих хирдманов, Хроллаугу Муравью, чтобы он там построил себе дом. Хроллауг обзавелся хозяйством, женился и стал ожидать сыновей, чтобы вырастить из них доблестных воинов. Ожидал он их до сих пор, а тем временем в доме у него выросли четыре дочери, все как на подбор – сильные, рослые и крепкие. Хроллауг назвал их именами валькирий: Хильд, Гунн, Кьяра и Сигрун. К ужасу матери, с самого детства они куклам, веретенам и гребням для чесания шерсти предпочитали копья, сделанные своими руками из подходящих палок. Отец, в тоске по сыновьям, выучил их обращаться со всем этим и даже вырезал им деревянные мечи, очень похожие на настоящие. Мать бранилась, что эдак из его дочерей никогда не выйдет толка, а значит, он не дождется не только сыновей, но и внуков. В самом деле, старшей из девушек, Хильд, уже исполнилось девятнадцать лет, но о том, чтобы сделаться «как все», четыре сестры по-прежнему не думали. В Аскефьорде им поудивлялись было, а потом привыкли. Выходя из дома, Сэла нередко видела, как четыре «валькирии» своими деревянными мечами сражаются между собой и изредка с отцом‑наставником. Над фьордом висели их азартные, то отчаянные, то торжествующие победные крики. И нередко Сэла, отвязав маленькую лодку, гребла через фьорд, прячась за капюшоном от ветра, и звала «валькирий» погулять, побегать на лыжах, покататься с гор, которые начинались почти сразу за их усадьбой, где летом были пастбища. Однажды они попали в жуткий буран и сутки сидели на пастбище, в пустой крошечной хижине, полностью занесенной снегом. Вот и все, чем теперь удавалось развлечься.
Часто она бывала в Пологом Холме. Эрнольв ярл, своим изуродованным лицом и закрытым левым глазом способный испугать даже бергбура (из трусоватых), Сэле был привычен, как собственный отец, и она любила бывать с ним: от него всегда исходило ощущение спокойной, уверенной силы, ума и чести. Даже сидеть рядом было как-то по-особому надежно, и возле него Сэла почему-то чувствовала себя умнее, чем обычно. Его отец, Хравн хёльд, умер лет восемь назад, а мать, фру Ванбьёрг, в старости как-то уменьшилась в росте, огрузнела и уже не была такой шумно-деловитой, как раньше. Время она предпочитала проводить на лежанке в теплом углу, от скуки посасывая сухарики и обсуждая новости: какой конунг с каким воюет, какой ярл где собирает дань – притом всегда держалась мнения, что в нынешние времена все это делается неправильно. В ее глазах люди и события сильно измельчали за последние лет тридцать – сорок. Вот раньше, при Торбранде конунге, когда они с Хравном хёльдом были молодыми, тогда были люди! Тогда делали дела! А теперь что? Даже собственный сын Эрнольв, могучий, прославленный, уважаемый по всему Морскому Пути человек, казался ей мальчишкой рядом с его покойным отцом. Домом правила жена Эрнольва, фру Свангерда, с двумя невестками, Вильминной и Сольвейг.
– А знаете, – вдруг сказала однажды фру Ванбьёрг, ни к кому в особенности не обращаясь, – мне сегодня снилась Тордис.
Все обернулись к ней. Не в пример многим старухам, Ванбьёрг на восьмом десятке еще не выжила из ума и обо всем судила вполне здраво. Видения ее тоже не посещали, и то, что ей вдруг приснилась Тордис, ее дочь, помешанная и ясновидящая, всем показалось весьма неожиданным. Тордис умерла давным-давно и ни разу не тревожила живых родичей.
– И что она тебе сказала? – удивленно спросил Эрнольв ярл.
– Она сказала что-нибудь? – одновременно с мужем задала вопрос фру Свангерда, заметно встревожившись.
– Сказала, как всегда, – отозвалась Ванбьёрг, пожимая плечами. – Сказать-то она сказала, да вот кто ее поймет?
– Но ты помнишь, как это звучало? – снова спросил Эрнольв ярл. Сэла сидела, навострив уши. – Может, мы вместе разберем?
– Говорила про какое-то облако. Что облако идет на Аскефьорд, и она ничего не видит.
– Облако? – Вильминна всплеснула руками, в которых держала полусшитую рубаху для Халльмунда. – Какое еще облако?
– Странно, если бы она впервые за двенадцать лет явилась из Нифльхель, чтобы предупредить о снегопаде, – недоверчиво заметил Эрнольв ярл. Сэла мысленно согласилась с ним.
– А что может означать облако? – опять спросила Вильминна. – Если оно, скажем, приснится, что это значит?
– Облако – это не к покойнику? – неуверенно и тревожно подала голос фру Свангерда. – Я вроде такое слышала…
– Наоборот! – утешила ее Сэла. – Это когда снятся умершие родичи, значит, скоро изменится погода. И будут, может быть, облака. Не облако – к покойнику, а покойник – к облакам.
– А! – Фру Свангерда вздохнула с облегчением. – Выходит, если снилась Тордис, то есть покойница, то будут облака?
– Не знаю, не знаю, – пробормотал Эрнольв ярл. С чего это вдруг умершая колдунья, двенадцать лет спокойно лежавшая в могиле, явится своей матери во сне, чтобы сообщить о перемене погоды?
– И ты больше ничего не помнишь? – спросила Сэла у старухи. По лицу Эрнольва ярла было видно, что он тоже хотел бы услышать еще что-нибудь.
