О влиянии войны на экономический спад говорят мало. Но оно есть. Расходы на безопасность все больше и больше, конца этому не видно.
[Закрыть] . Это отрасль войны. Наемники двадцать первого века – их становится все больше и больше, и здесь – одно из тех мест, где их готовят…
– Как грузинские власти смотрят на все это?
Донелли привычно пожал плечами.
– Это хорошие ребята. И знаешь почему? Потому что они не пытаются совместить несовместимое. Они просто знают, что жизнь есть такая, какая есть, и в ней кому-то все равно не повезет. Так что они оставляют протесты правозащитников за скобками и делают вид, что здесь просто стреляют по тарелочкам. О’кей?
– Это твое?
– Мое… – уклончиво ответил Донелли, – и еще нескольких людей. Инвесторов, скажем так. Но управляющий здесь я.
– А инструкторы?
– Местные, русские. Есть парни из ГРОМа и УРНы [27] 27
ГРОМ – польское спецподразделение, создано по типу британской САС. УРНА – чешская специальная полиция. Эл Эй СВАТ – спецназ полиции Лос-Анджелеса.
[Закрыть] . Есть парень из Эл Эй СВАТ, у него даже мне есть чему поучиться. Сборная команда. Здесь можно достать дешево оружие, боеприпасы, люди не суют нос не в свои дела…
Донелли показал на квартал полуразрушенных зданий, бывших жилыми.
– Впечатляет, верно? Говорят, здесь при Советах жили очень хорошо. Квартира стоила столько же, столько в столице страны. Сейчас любой из нас может купить тут квартиру на жалованье за несколько месяцев.
– Все так плохо?
– Было еще хуже.
От откровенной, бьющей в глаза нищеты полковнику было не по себе. Мрачные, разваливающиеся скворечники, в которых продолжали жить люди, и кто-то считал это домами. Автомобили. Больше похожие на американские малолитражки семидесятых. Разбитые дороги, убогие магазины, почти никакого сервиса – даже спутниковых тарелок, которых в том же Ираке полно, – и то не видно. И все это на фоне потрясающей красоты горных пейзажей и давно умерших или брошенных подыхать промышленных предприятий. Он привык к нищете… но нищета в его сознании намертво была сцеплена с войной. Эти *censored*ны дети не желают жить мирно… и вот почему они живут в нищете. Но тут… в том-то и дело, что войны не было. Люди трудились и жили в нищете. А в паре сотен километров, даже ближе, – черноморский порт Сухуми, высотные новостройки и отели для богатеев. Никто из местных позволить себе там жилье не может. В голову лезла мысль – мы приходим и заставляем их почувствовать себя беднее, чем они есть, жалкими и униженными. Потом они берутся за оружие и мстят нам… за то, что мы такие, какие есть. А мы этого не понимаем.
– Тебя можно, скажем… нанять.
– Нет. – Ответ был простой и прямой.
– Почему?
Донелли усмехнулся.
– Это коммерческое предприятие, мой друг. Я не лезу в политику. А русские тут совсем недалеко, в горах Абхазии есть их базы. Там готовится спецназ, и все это знают. И если они решат вдруг прогуляться через границу – их вряд ли кто-то остановит. Потому что еще двадцать лет назад это была их земля.
– А теперь – наша, – сказал Кокс, в упор глядя на бывшего друга.
Донелли усмехнулся, потрепал собеседника по плечу.
– Рад, что ты сохранил оптимизм, друг. Здесь его не хватает…
Это было вежливым, завуалированным отказом.
14 июня 2015 года. Где-то в России
Город…
Как «чехи» называют Грозный просто «город», без указания, какой именно, так и я, пожалуй, буду называть его просто – «город».
В этом городе я родился и вырос, в этом городе я пошел в школу и окончил ее. Из этого города я уходил, но почему-то всегда возвращался. Одно время я делал все, чтобы перебраться в Москву, даже перебрался туда – но так получилось… что ничего, в общем, не получилось. У меня была возможность там остаться… но я понял, что Москва город чужой и опасный. Город, не просто сданный врагу, город, где подавляющее большинство людей утратило волю к сопротивлению и просто живет – так как им удается жить. Не заглядывая далеко вперед и не задавая вопросов, которые обязательно нужно задавать. Там просто живут… измеряют время от отпуска до отпуска, слишком много тратят денег на заграничный отдых, глупо суетятся и не держат своего слова… там много чего такого, что мне не нравится. И потому я всегда возвращаюсь сюда. В свой – по-настоящему свой город.
Сейчас вот пострелять пошел.
«Пострелять» здесь можно удобно прямо в городе. На центральной улице города, точнее, на перекрестке центральных улиц – отличный оружейный магазин на втором этаже с тиром на первом, а еще дальше, если пройти за стадион – еще один тир, пристроенный к легкоатлетическому манежу. И там и там меня хорошо знают, но сегодня я стреляю на «перекрестке». Идти далеко неохота… а тут совсем рядом…
Надо восстановить кое-какие навыки.
Сегодня у меня по плану и винтовка, и штурмовое ружье. Штурмовое ружье – короткий, «ноль третий» «Вепрь». Он длиной примерно с «Сайгу 410К» – но стреляет полным зарядом двенадцатого калибра, причем патроны надо подбирать с умом. Если вы одновременно стреляете и IPSC и вам одновременно нужно оружие для самообороны – готовьтесь к тому, что вам придется держать дома два типа боеприпасов. Для спорта, например – лучше всего подходит заряд в двадцать шесть грамм, есть даже специальное ружье «под спорт» – «Вепрь-206». Двенадцатый калибр – мажорный фактор выполняет по-любому [28] 28
IPSC – международная конфедерация практической стрельбы. Мажорный фактор – по правилам IPSC есть минорный и мажорный факторы мощности, в зависимости от этого начисляются очки при выполнении упражнений. «Вепрь-206» – действительно существующий спортивный карабин, охотничье-самооборонные – «Вепрь-205».
[Закрыть] . А вот короткий «Вепрь» меньше чем с тридцатью двумя граммами осекается, будьте к этому готовы.
Винтовка – она вроде как тоже под IPSC, но на самом деле нет. Переделанная «Сайга-308» с коротким стволом под американский патрон 7,62 NATO, и к нему у меня есть длинные, на двадцать пять, магазины и один пулеметный барабан на пятьдесят. Для IPSC нужен длинный ствол, здесь его нет – зато есть пятьдесят и двадцать пять патронов против десяти, как это предписано обычным гражданам. Ну и по мелочам… передняя рукоятка, короткий стальной колодец для быстрой смены магазина, дорогой Aimpoint M4 на ствольной коробке.
Люблю все-таки оружие.
Оружие – это то, что делает нас свободными. Ответственными за свою судьбу. И за судьбу тех, кто рядом с нами. Страх перед оружием мне непонятен в принципе. Когда мальчишек в девяносто четвертом пригнали на убой в Грозный, выдали по полшапки патронов и бросили в новогодний ад – кто в этом виноват? Только ли генералы? А может быть, и те, кто закрывал НВП [29] 29
Начальная военная подготовка.
[Закрыть] , кто в последние годы советской власти объявлял программу МИР – международное игрушечное разоружение. Разоружились, идиоты? Даже не идиоты. Ублюдки конченые. Враги. Ведь чеченцы, которые нам противостояли и в первый, и во второй раз, – они не были трех метров роста и не были поголовно профессионалами. Я видел порванного, попавшего под огонь БМП четырнадцатилетнего пацана – это, что ли, профессионал? Но они с детства живут в атмосфере насилия, они с детства привычны к оружию, они видят, как режут домашний скот. А у нас… обычный девятнадцатилетний срочник из маленького городка, как раз и учивший «Миру – мир» в школе: чуть что, он и захлюпал.
Мы победили их второй раз, проблема сейчас в другом – в том, что все сейчас по-другому. На югах – беспредел полный, рано или поздно вся эта тварь хлынет сюда. Почему? Да потому. Просто потому, что там уже давно нечего жрать, что там никто не платит пенсии, что там… ни хрена там нет, вот и все! И им плевать, кто прав, кто виноват, – там вообще не склонны к рассуждениям. Там хотят, чтобы все было «по ним», и готовы ради этого съесть кого угодно без соли. Терять-то им все равно нечего. А нам есть что терять. Квартирка, магазин напротив через дорогу, бабушкина пенсия. Ой, как терять-то не хочется. А выводы ни хрена не делаются. Все так же интеллигенция в сочетании с представителями власти (не оккупационной, просто глупой) – подсознательно мечтает о каком-то идеальном старом времени, когда пацаны помогают старушкам переходить улицу, милиционеры дежурят без оружия, а с залитых солнечными лучами детских площадок доносится беззаботный смех, и никто не знает слова «педофил». И, конечно, в таком мире никто не имеет оружия… как можно убивать себе подобных, себе равных…
