Случилось это на шестой день. Они пообедали в ресторане, потом Рене привез их домой и десяти часам вечера уехал, оставив их наедине. И вот как-то буднично и просто Жаклин, голая и еще влажная после ванны, появилась на пороге комнаты О. Она спросила:
— Вы уверены, что он не вернется? — и, не дожидаясь ответа, легла на большую уже расстеленную, словно в ожидании, кровать.
Закрыв глаза, она позволила О. целовать и ласкать себя, сама при этом никак не отвечая на ее ласки. В какой-то момент Жаклин начала едва слышно стонать, потом все громче и громче и, в конце концов, закричала. Заснула она почти сразу, прямо при ярком свете, лежа поперек кровати, распластавшись и свесив с нее разведенные в стороны ноги. Прежде чем прикрыть девушку одеялом и погасить свет, О. какое-то время смотрела на поблескивающие в ложбинке ее груди крошечные капельки пота.
Когда часа через два, уже в темноте, О. снова начала ласкать ее, девушка не сопротивлялась. Повернувшись так, чтобы О. было удобнее гладить ее, она, по-прежнему не открывая глаз, прошептала:
— Только, пожалуйста, не очень долго: мне завтра рано вставать.
Как раз тогда Жаклин пригласили сниматься в каком-то фильме. Роль была эпизодическая, но она согласилась. Гордится ли она этим или нет понять было довольно трудно. И ее отношение к этому новому для нее занятию тоже оставалось неясным: то ли она принимала эту работу как первый шаг на пути к достижению желаемой известности, то ли просто как развлечение. Как бы то ни было, каждое утро она резко вскакивала с кровати — и в этом было больше злости, чем предвкушения, — спешила в душ, торопливо красилась, причесывалась и, ограничивая свой завтрак большой приготовленной О. кружкой черного кофе, выбегала за дверь, позволяя однако перед этим О. поцеловать ей руку.
x x x
Жаклин уходила в полной уверенности, что О., такая теплая и домашняя в своем белом шерстяном халате, проводив ее, обязательно вернется в постель и поспит еще часик-другой. Но она ошибалась. В те дни, когда она отправлялась ранним утром в Булонь на студию, где проходили съемки фильма, О. дождавшись ее ухода, быстро собиралась и вскоре уже находилась на рю де Пуатье, в доме сэра Стивена.
Там обычно в это время заканчивалась уборка. Служанка — пожилая мулатка по имени Нора вела О. в гостиную, где та раздевалась (одежда укладывалась в стенной шкаф), надевала лакированные туфли на высоких каблуках, которые громко стучали при ходьбе, и обнаженная следовала за пожилой женщиной. Их путь лежал к кабинету сэра Стивена. У самой двери они останавливались и Нора, открыв ее, отступала в сторону, пропуская О. вперед.
О. никак не могла привыкнуть к этому ритуальному шествию, а раздеваться и стоять голой перед этой суровой молчаливой женщиной, ей было не менее страшно, чем перед слугами в Руаси. В своих мягких войлочных тапках мулатка, точно монахиня, бесшумно двигалась по комнатам и коридорам дома. И О. все то время, пока она шла за ней не могла оторвать взгляда от торчащих вверх завязок ее белого чепчика. Но наряду со страхом, причины которого ускользали от ее понимания, внушаемым ей этой женщиной, с худыми кожистыми, словно ветви старого дерева, руками, О. чувствовала и нечто совершенно противоположное, а именно, какое-то подобие гордости за себя от того, что эта мулатка — служанка сэра Стивена, оказывалась свидетельницей тех знаков внимания, которыми удостаивал ее, О., ее хозяин. Впрочем — и О. отдавала себе в этом отчет — возможно, что подобного удостаивалась не одна она. Но О. хотелось верить, что сэр Стивен любит ее, и она почти убедила себя в этом. Она ждала, что вот-вот он вновь скажет ей об этом, но по мере того, как крепли его любовь и желание, сам он становился лишь более нуден, медлителен и педантичен. Иногда он по полдня заставлял ее ласкать себя, оставаясь при этом совершенно безучастным. О. с радостью выполняла все его требования, и чем грубее и резче были его приказы, тем с большей признательностью принимала она их, будучи абсолютно счастлива тем, что он допускает ее до себя и терпит ее ласки. Его приказы были для нее манной небесной.
Кабинет сэра Стивена располагался прямо над серо-желтым салоном и был значительно меньше его. Здесь не было ни дивана, ни канапе, зато стояла пара старинных кресел, накрытых ковровыми с вытканными цветочными узорами покрывалами. О. иногда сидела в одном из них, но чаще сэр Стивен предпочитал, чтобы она стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки, с тем чтобы он всегда смог достать до нее. Когда англичанин хотел поласкать ее, он позволял ей присесть на стоящий слева от его кресла и упирающийся торцом в стену большой письменный стол. Тут же стоял и книжный стеллаж, приютивший на своих полках несколько словарей и телефонных справочников, и О., сидя на столе, могла боком опираться на этот стеллаж. Телефон находился за ее спиной, и когда он начинал звонить, она всякий раз вздрагивала от неожиданности. Поднимая трубку, она спрашивала «Кто там?», потом повторяла услышанное сэру Стивену и в зависимости от того хотел ли он разговаривать или нет, она, либо передавала ему трубку, либо, вежливо извинившись, опускала трубку на рычаг аппарата.
Если к сэру Стивену приходил посетитель, Нора, объявив его, уводила О. в соседнюю с кабинетом комнату, потом, когда гость уходил, она возвращалась за ней. Обычно, за то время, пока О. находилась в кабинете, мулатка несколько раз заходила в него. Она то приносила корреспонденцию сэру Стивену, то кофе, то открывала жалюзи, то закрывала их, то вытряхивала пепельницу. Ей единственной было позволено входить в его кабинет, причем приказано было делать это без стука, и она охотно пользовалась данным правом. Переступив порог, она всегда молча ждала, пока хозяин заметит ее и сам спросит, что она хочет. Однажды она вошла как раз в тот момент, когда О., согнувшись, стояла, опираясь локтями на кожаную поверхность стола и готовилась принять сэра Стивена между своими раскрытыми ягодицами.
О. заметила ее и подняла голову. Их взгляды встретились. Черные блестящие глаза Норы бесстрастно смотрели в глаза О. На неподвижном лице мулатки, словно выточенном их темного мрамора, не отражалось никаких эмоций. Холодный взгляд служанки так смутил О., что она непроизвольно попыталась выпрямиться. Но сэр Стивен удержал ее и, прижав одной рукой к столу, другой постарался пошире раскрыть ее. О., всегда старавшаяся сделать все возможное для удобства сэра Стивена, сейчас чувствовала себя скованной и зажатой, и ему пришлось применить силу, чтобы войти в нее. Сделав два-три движения, он почувствовал, что дело пошло легче, и, велев Норе подождать, всерьез принялся за О.
Потом, прежде чем отослать О., он нежно поцеловал ее в губы.
