Король метафор
Вот я и старик…
Паралитик поворачивается и смотрит мне вслед.
Это мой сверстник.
Он злится, почему меня не разбил паралич?
Юрий Олеша
• Юрий Карлович Олеша (1899–1960) – русский советский писатель-прозаик, поэт, драматург, сатирик. Автор знаменитого детского романа «Три толстяка».
• Величайшая неудача – почти все его творчество оставалось долгое время неизвестно и закрыто для большинства читателей страны.
Он родился в обедневшей дворянской семье. Олешам полагался наследственный герб: олень с золотой короной. В разговорах с друзьями Юрий Карлович часто упоминал, что он шляхтич. Родным языком Юрия Карловича был польский.
Олеша появился на свет в Елисаветграде, однако считал себя одесситом. Именно в Одессе он познакомился с Катаевым, Ильфом и Петровым, поэтом Багрицким. Именно в этом пропахшим морем городе сделал свои первые литературные опыты.
Олеша приехал в Москву в начале эпохи НЭПа. Поселился в одной квартире с Ильей Ильфом. Комнаты наподобие спичечных коробков выгораживались фанерными перегородками (прообраз общежития имени монаха Бертольда Шварца из «12 стульев»). Поступил на работу в газету профсоюза железнодорожников «Гудок» и быстро стал популярным фельетонистом с лихой подписью «Зубило».
В 1920-е годы он написал два своих первых и последних романа: «Зависть» и «Три толстяка». Его проза вышла совершенно виртуозной. Можно наугад открыть любую страницу «Зависти»:
«Я пересекаю Трубу, размышляя о сказочном фехтовальщике, который прошел под дождем, отбивая рапирой капли. Рапира сверкала, развевались полы камзола, фехтовальщик вился, рассыпался, как флейта, – и остался сух».
«Зависть» насчитывала 300 черновых начал, требовательный к себе Олеша остановился на 301-м.
Стиль его столь блистателен, что в писательской среде его по праву называют «королем метафор».
В годы торжества сталинской диктатуры Олеша не писал цельных художественных произведений. В письме жене так объяснил свой творческий тупик: «Эстетика, которая является существом моего искусства, сейчас не нужна, даже враждебна – не против страны, а против банды, установившей подлую, антихудожественную эстетику».
В годы сталинских репрессий были уничтожены лучшие друзья Олеши – В. Мейерхольд, В. Стенич, И. Бабель, В. Нарбут. Сам Юрий Карлович чудом избежал ареста и гибели.
В 1936 году на публикацию произведений Олеши и упоминание его имени в печати был наложен запрет, снятый властями только в 1956-м.
На этом кошмарном фоне творить было невозможно.
«Я болен, – жаловался гипотетическому читателю в дневнике Олеша, – у меня болезнь фразы: она вдруг на третьем или четвертом звене провисает… Я почти конкретно вижу это выгнувшееся книзу брюхо… Писательство, как писание подряд, как бег строчек одна за другой, становится для меня недоступным».
В годы войны Олеша был эвакуирован в Ашхабад, затем вернулся в Москву. Писатель с горечью называл себя в послевоенные годы «князем „Националя“, имея в виду свой образ жизни. Он привык работать над рукописью, сидя перед огромным, с видом на Кремль, окном в кафе „Националь“. Иные, видевшие тогда Олешу, говорили потом, что он был похож на Бетховена, иные – что на короля Лира или на Чарли Чаплина. По Москве ходили слухи о его новом, законченном гениальном романе.
– Это правда, что вы написали роман?
– Нет.
– Боже мой, а говорят, такой замечательный.
Себе Олеша уже признался, что писать беллетристику с действующими лицами ему противно. Зато накапливались записи под девизом: «Слова, слова, слова», или «Ни дня без строчки».
…Нельзя без внутреннего сострадания, горечи читать страницы дневника, где речь зачастую идет о гибельных приступах алкоголизма.
«Я не хочу быть писателем, – исповедовался в дневнике Юрий Карлович. – Быть человеком искусства, художником – большое несчастье. Это проклятие. И ни богатство, ни слава не искупают беспокойства, оторванности от обыкновенных радостей. И от постоянной устремленности в себя приходят мысли о смерти, страх смерти и желание поскорей избавиться от этого страха. То есть пустить пулю в лоб».
Олеша выброшен на жизненную обочину. Денег на выпивку нет. Он начинает откровенно просить в долг у благополучных знакомых.
«– Дайте мне три рубля, – сказал я.
– Боже мой! Может быть, вам десятку?
– О, это прекрасно! – воскликнул я, уже научившийся всяким приемам попрошайничества. – А это не ударит вас по бюджету?
Он снял перчатку и вдвинул руку за борт шубы. Там, в боковом кармане, стояли пачкой новые десятки. Он отсоединил одну.
– Я вам отдам… Скоро буду богат!
И я сказал ему то, что говорил всем, у кого брал деньги. Я пишу замечательную пьесу, которая скоро будет готова, и тогда…»
Вместо горячки творчества начинался запой, водочная паранойя. Об этом более чем откровенно свидетельствуют записи:
«Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился. Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не я не. Не, не, не. Я не родился в таком-то году. Не в году. Году в не. Годунов. Я не Годунов».
Похмелью нужно было найти оправдания:
«Я никогда не был алкоголиком. Я пил не от любви к питью, к закусыванию, к кряканью… Я просто не знал, что делать в промежутках».
Олеша настойчиво, упрямо пишет дневник. Сам удивляется своей неспособности создать законченное, завязка – кульминация – развязка, произведение. Только разрозненные клочки. Качество текста тоже его не устраивает.
«Я больше не буду писателем, – с горечью пишет Юрий Карлович. – Очевидно, в моем теле жил гениальный художник, которого я не мог подчинить своей жизненной силе. Это моя трагедия, заставившая меня прожить по существу ужасную жизнь…»
Иногда мысли еще безысходней:
«Мне не с чем появиться перед публикой. У меня и никогда ничего такого не было. Все было втиранием очков… Я ничего не умею писать. Главное – не хочу. А что я хочу? Идти на закат».
Дойдя до края отчаяния, Олеша вдруг спохватывается, пробует успокаивать себя прошлым успехом:
«У меня есть убеждение, что я написал книгу „Зависть“, которая будет жить века. У меня сохранился ее черновик, написанный мною от руки. От этих листов исходит эманация изящества».
Увы, это не помогает. Олеша вновь срывается в жуткое пьянство.
«На днях бросил курить. Однако мертвецки пью. Посмотрим, чем кончится это? Выберусь ли? Плохо дело…»
Незадолго до смерти его часто можно было видеть в Доме литераторов, не выступающим в залах, а внизу, в ресторане, где он просиживал со стаканом водки. Денег у него не было, удачливые писатели почитали за честь угостить легендарного сочинителя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
