Ответ Ефимова 13 января 1989 года не оставляет никаких надежд на примирение: «Людей, довольных своей жизнью, вы не переносите. В вас живет некое извращенное чувство справедливости. Вы считаете, что нельзя ненавидеть человека просто так, за здорово живешь. Для ненависти нужна причина. Как и суровая организация, распоряжающаяся судьбами людей на одной шестой части суши, вы „шьете дело“. Обвинения, которые вы сочиняете, всегда содержат какое-то зерно правдоподобия, которое удерживает их на плаву. Кроме того, вы снабжаете их яркими литературными деталями, остроумными добавками. Получаются такие короткие новеллки про живых людей, которые каждый с удовольствием передает дальше. То есть вы сочиняете сплетни-самоходки, клевету с моторчиком, чаще всего – юмористическим. Ибо, увы, надо сказать печальную правду: вы неисправимый, заядлый, порой даже бескорыстный, талантливый, увлеченный своим делом очернитель. Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться. Вы преуспели в этом».
Конфликт страшно мучает Сергея. В беспощадных словах Ефимова сквозит какая-то правда. Примирение совершенно невозможно. Игорь Ефимов даже не здоровается с Довлатовым в коридорах радиостанции «Свобода». Критик Александр Генис, подливая масло в огонь, отзывается о Довлатове как о «гении отточенной банальности». Эссеист Петр Вайль говорит, что Довлатов преувеличивает в своих опусах собственное великодушие.
20 января 1989 года Довлатов отсылает последнее письмо Ефимову: «Дорогой Игорь! Вы правы в том, что я не люблю людей, которые „в ладах с собой, с жизнью, друг с другом“. Вернее – не „не люблю“, а просто я завидую им, потому что сам я никогда ни с чем в ладах не был, но при этом хотел бы быть и веселым, и успешным. Зависть, как известно, не очень-то побуждает к добру. Вы правы, что я неудачник. Вы правы и в том, что моими друзьями всегда в конце концов становились люди слабые и неудачливые, и хотя в этом смысле у меня есть знаменитый предшественник, „тот самый малый из Назарета“. Но я, конечно, шучу, потому что всю жизнь мне, действительно естественно жилось лишь в атмосфере неудачи, что и подтвердилось в результате конкретными обстоятельствами – разочарование в своих творческих возможностях, проблемы со здоровьем (увидите меня на радио – все поймете) и довольно-таки мрачный, боюсь, остаток жизни впереди.
Все это может быть связано у меня с какими-то детскими душевными травмами – первая жена Ася плюс мечты о героизме при полном расхождении с возможностями по этой части, и так далее.
Правы Вы и в том пункте, в котором проявили наибольшую степень проницательности. Вы пишете: «Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться». Это правда. Все мое существование сопровождается проблемой «быть-казаться», и Вы даже не можете себе представить, до каких пошлых и невероятных вещей я доходил в этом смысле. Суть в том, что мне не дано быть таким, как я хочу, выглядеть так, как я хочу, и вообще, соответствовать тем представлениям о человеке достойном, которые у меня выработались под влиянием литературы Чехова и Зощенко».
…Не стоит нам сейчас пытаться решать, кто прав, а кто виноват в этом конфликте. Обычно в столкновении грешны две стороны. В той или иной степени. Именно эта переписка высветила потаенную довлатовскую боль. Она всегда жила в его душе. Была, вероятно, истоком творчества и страшного разлада с самим собой.
Словно забыв свои бичующие слова, вот как отозвался на смерть Довлатова тот же безжалостный Игорь Ефимов: «Сережа Довлатов искренне хотел любить нас всех – своих друзей и близких. Но неизбежная предсказуемость, повторяемость, рутина, обыденность проступали в каждом из нас – и его любовь, так нацеленная только на талантливость, умирала.
Он очень хотел любить себя, но и в себе обнаруживал те же черты, – и не мог полюбить себя таким, каким видел, каким знал. Поэтому, что бы ни было написано в свидетельстве о его смерти, литературный диагноз должен быть таков: «Умер от безутешной и незаслуженной нелюбви к себе».
Сергей умер в машине «скорой помощи» во дворе больницы для бедных. От клиники для кредитоспособных людей ему дали от ворот поворот. По русской беспечности Довлатов не оформил страхового медицинского полиса.
И напоследок. Вспоминая Сергея, нобелевский лауреат Иосиф Бродский сказал замечательные слова: «Довлатов единственный писатель, которого я могу читать с похмелья».
Что ж… Это отличная эпитафия.
ПунктирыИтак, о Сергее Довлатове рассуждают теперь широко и повсеместно. Десятки статей, сотни воспоминаний друзей, соратников, сослуживцев. Неизвестные ранее публикации. Звонки вдове. Многократные обращения к творческому наследию писателя, быть может, самого уникального во второй половине ХХ века.
«Толстый застенчивый мальчик… Бедность… Мать самокритично бросила театр и работает корректором…»
О школьных годах – с той же честностью:
«Бесконечные двойки… Равнодушие к точным наукам… Совместное обучение… Девочки… Алла Горшкова… Мой длинный язык… Неуклюжие эпиграммы… Тяжкое бремя сексуальной невинности…»
О первых литературных опытах – с грустной улыбкой:
«1952 год. Я высылаю в газету „Ленинские искры“ четыре стихотворения. Одно, конечно, про Сталина. Три – про животных…
Первые рассказы. Они публикуются в детском журнале «Костер». Напоминают худшие вещи средних профессионалов…»
Впоследствии он настолько далеко ушел за пределы «худших вещей средних профессионалов», что для себя стал считать звание «литератор» высшим в мире, а сравнение с Куприным достаточным, чтобы оценить качество своих произведений, густо замешанных на поэтике улицы и полных симпатии и сочувствия к «самому обычному неудачнику»:
«Передо мной стоял человек кавказского типа в железнодорожной гимнастерке. Левее – оборванец в парусиновых тапках с развязанными шнурками. В двух шагах от меня, ломая спички, прикуривал интеллигент. Тощий портфель он зажал между коленями… Сколько же, думаю, таких ларьков по всей России? Сколько людей ежедневно умирает и рождается заново?»
Он служил в армии, по его признанию, в частях, охранявших лагеря, в которых мотали срок уголовники. Из впечатлений охранной службы сложился сборник «Зона». В «Зоне» Довлатов почти ничего не выдумал и почти ничего не приукрасил. Он просто и с блеском выразил то «невероятное», ради чего, быть может, садился за пишущую машинку:
«Мир, в который я попал, был ужасен. В этом мире дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз. В этом мире убивали за пачку чая. В этом мире я увидел людей с кошмарным прошлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
