Читаем без скачивания О завтрашнем дне не беспокойтесь - Николай Симонов

Распахнув же дверь, он обнаружил себя в столь дурацком положении, о котором не мог и помыслить. За дверью притаились Лена Водонаева и Нина Петрова. Но в отличие от него они были одетыми. Только у Водонаевой на спортивном костюме рукав был закатан выше локтя, а штанина — выше колена. Мгновение, и он захлопнул дверь, услышав, как бесшабашные школьницы, давясь от смеха, убегают. «Бестии, чуть до инфаркта не довели!», — выругался он, но потом все-таки выглянул за дверь, чтобы удостовериться, что за ней еще кто-то не стоит, подобрал с пола флакон с шампунем и продолжил водные процедуры. В невеселом настроении он обтерся белым махровым полотенцем, оделся на сухое тело, переменил носки и направился в свой уголок на лавочке. Почему то он вспомнил, что в начале любимого им девятнадцатого века показать свою ножку мужчине считалось для девушки смертельным грехом. Так рассказывала им добрейшая Анна Ивановна, объясняя, почему А.С. Пушкин рисовал их на страницах своих рукописей и посвящал им стихи: «Ах! долго я забыть не мог две ножки… Грустный, охладелый я все их помню, и во сне они тревожат сердце мне». «Ножка-ножка, ножище, нога… Какой нынче в этом прок, если бабы от мала до велика носят платья и юбки до колена и выше — почти до самого не балуйся. И вот, тебе, пожалуйста, иные уже норовят показать труселя…», — в Павлове нарастала угрюмая злоба ко всему женскому роду. Свет в спортзале был притушен до состояния таинственного полумрака. Горели только две люминесцентные лампы: над запасным выходом и к удобствам общего пользования. Девчата в разных позах: на спине, на боку, на животе, — устроившись на спортивных матрацах, подложив себе в изголовье, каждая, что смогла собрать из своего походного гардероба, готовились попасть в объятия Морфея. В углу возле стены, вдоль которой были разложены спортивные матрацы, он приметил поставленные в ряд друг за другом три дорожные сумки. Затем он посмотрел на свои «командирские» часы. «Уж полночь близится, а Германа все нет», — подумал он, имея в виду сильно запаздывающую.

Галину Павловну. Он еще немного посидел, дав голове просохнуть. Потом он достал из карманов джинсов все находившиеся в них предметы, и переложил их в портфель-дипломат. Туда же поместил флакон польского шампуня «Дося».

Встал, повесил на шею полотенце Лены Водонаевой с вышитой на нем буквой W и сам себе скомандовал: «Павлов, к барьеру!» Он действительно чувствовал, что ему надо хотя бы ненадолго прилечь, распрямить спину и дать опорно-двигательному аппарату небольшую передышку. Также ему следовало спокойно и с ненавязчивыми мыслями разобраться и подумать, если не о завтрашней поездке в Новосибирск, то о Галине Павловне и о продолжении обещанного окончания стихотворения Лены Водонаевой. Он был абсолютно уверен, что обиженная и в то же время озабоченная первой любовью девушка заняла место рядом с «барьером» и его, наверняка, ожидает какой-нибудь «пионерский сюрприз», вроде тюбика с зубной пастой. Но он не угадал, так как на противоположной стороне «барьера» приготовилась ко сну не Лена и даже не Нина Петрова, а спортсменка Марина. Лена и Нина устроились на ночлег где-то в середине лежбища. Он снял обувь, положил в изголовье портфель-дипломат, накрыл его курткой, лег на спортивный матрац и наслаждением вытянул ноги. Но спокойно полежать ему не дали.

— Дмитрий Васильевич! — обратилась к нему, приподнявшись из-за «барьера», спортсменка Марина. — Мы боимся!

— А в чем дело? — забеспокоился он.

— По крыше спортзала кто-то ходит, я сама слышала. А Валя и Люда утверждают, что видели, будто кто-то заглядывал в окно — сообщила спортсменка Марина, причем, столь искренне, что ей нельзя было не поверить.

— Точно видели! Кто-то смотрел! — подтвердили Валя и Люда.

— Может, это Галина Павловна? — предположил кто-то.

— Ага! Щас она тебе на крышу полезет! С глузду, что ли она съехала! — Павлов узнал по голосу Нину Петрову. По спортзалу пробежал смешок. «Либо у девчат воображение разыгралось, либо на самом деле за нами кто-то следит», — подумал он и тут же вспомнил захлопнувшуюся дверь макулатурного склада и внезапно погасший в спортзале свет.

Все это вместе выглядело довольно странно. «Может, меня „гэбня“ пасет, и надо бы выйти на улицу и посмотреть, или, лучше, как-то помочь девчатам взбодриться», — быстро размышлял он про себя. И принял парадоксальное решение.

— Девчата! — обратился он к пионерскому коллективу. — А вы спойте что-ни-будь! Отгоните злых духов и недругов!

— А что, давайте споем! — сразу же откликнулись на его предложение несколько голосов:

— Петрова! Нашу любимую!

— Ой, что-то я совсем не в форме — стала отнекиваться Петрова, но немного погодя попросила. — А ну-ка, Лена, дай верхнее «ля» второй октавы.

— «Над небом голубым есть город золотой» — чистейшим сопрано пропела Лена Водонаева.

— А ты, Люда, дай нижнее «до» первой октавы — попросила Петрова другую девушку.

— «С прозрачными воротами и яркою звездой» — пропела альтом Люда Смирнова. И Петрова сильным, слегка надтреснутым, но все равно выразительным голосом запела, тогда еще не столь известную и популярную, песню на слова Анри Волхонского и музыку средневекового композитора Франческа де Милано в переработке Владимира Вавилова. В изначальном варианте, если кто не знает, песня называлась «Рай». Девчата подпевали Петровой, разбив голоса на две партии. И столько затаенной страсти и тоски по прекрасной и неведомой обители человеческих душ услышал Павлов в ее голосе, что ему немедленно захотел оказаться в этом странном месте без пространства и времени. Затем девчата спели «Светит незнакомая звезда». Солировала распевшаяся Петрова. А потом они стали уговаривать Лену Водонаеву спеть Ave Maria. Может, она бы и спела, если бы Нина Петрова опять не прикололась: «Дмитрий Васильевич! Это она вас стесняется! Боится, что вам не понравится!» После короткой перебранки с Петровой: «Да замолчи ты, дура» и т. п. — Лена запела: «Спят усталые игрушки». Девчата засмеялись и хором подхватили. На этом концерт закончился. Гостьи столицы постепенно успокоились и, наконец, в спортзале установилась тишина.

Слышно только было, как трещат люминесцентные лампы, да еще где-то далеко звенят отправляющиеся в парк трамваи. Павлов повернулся на правый бок, лицом к пахнущей касторкой стене, задремал, а потом и вовсе заснул. И приснился ему странный сон. Будто бы едет он на прекрасной Lamborghini в свой загородный дом в ближнем Подмосковье. Дорога хорошая, по обочинам декоративные деревья и кустарники, день теплый, ясный. А вот и его трехэтажный коттедж из красного кирпича, окруженный высоким сплошным бетонным забором. Автоматические откатные ворота открываются, и он заезжает в просторный гараж. Все представляется ему так натурально, как будто он совершает ежедневно повторяемые действия. Он выходит из гаража и видит следующую картину. На расстеленном в зеленой траве клетчатом пледе лежит блондинка в расцвете лет, похожая на Нину Петрову. На ней ничего, кроме красного под цвет Lamborghini мини-бикини и темных очков от солнца. Рядом с ее правой рукой лежит раскрытый иллюстрированный журнал, порывы ветра, налетая, переворачивают страницы. В открытом бассейне плавает ребенок. Блондинка лениво машет ему рукой и сообщает, что дома в гостиной его ждет ценная посылка от самого профессора Шредингера. Он уже знает, что это за посылка и с радостью бежит, чтобы ее распаковать. Ведь это — тот самый ящик, в который профессор Шредингер при проведении мысленного эксперимента засунул ученого кота Ганса. Он открывает крышку и видит, что кот — живехонек, но усы у него почему-то позолочены, а на шее — белая манишка.