— Р-ры… Р-ры…
А вслед за этим:
Дрень-дрень… Звяк-звяк…
![]()
Николка, пользуясь своим малым ростом, быстро присел, быстро вниз глянул, радостно объявил:
— Ключик с замочком! Он там с ним играет. Он его там за шпагатину треплет и грызет.
— Да ну?! — выдохнул басом Дюкин, схватился за спинку койки, отмахнул в сторону всю койку с постелью целиком.
А Люсик, привалясь там к хозяйскому чемодану, полеживал на измятой, поблеклой траве, держал связку-пропажу в зубах и глядел на всех очень доброжелательно. «Привет, мол! Вы ко мне в гости? Ну что ж, у меня есть чудесная игрушка… Если надо, поиграйте! Замочек, а особенно ключик вполне можно погрызть, как суповую косточку…»
Дюкин так головой и заводил, словно его из ведра окатили, а Юля засмеялась.
— Глупая! — шлепнула она сама себя по лбу. — Люська-то еще с вечера на это дело целился. Как ветерок чуть под навесом потянет, так ключик по замочку сбрякает, а Люське — интерес! Я посуду убираю, а Люська все слушает, сидит. И вот, видно, мы все — по палаткам, а он — на стол. Мы — на покой, а он — «игрушку» в зубы да и к тебе, Дюкин, под кровать… Ну да ладно! Не ругай теперь песика. Что с него спросишь?
— Чего уж… Чего уж… — еще круче повел головой Дюкин. А когда глянул на Николку, то и сам тут вроде как улыбнулся. Только не от веселья улыбнулся, а, на удивление всей компании, с ничуть не похожей на него, на Дюкина, сконфуженностью.
Более того, сунул злополучную связку Николке в руки да еще и провел ладонью по Николкиным вихрам:
— Ключик-замочек повесь на место. А за напраслину, птаха-Николаха, прошу прощения.
От такой небывало внезапной дюкинской ласки у Николки расширились глаза, а Дюкин обернулся еще и к Ивану:
— Неладно вышло… Пересол! Виноват.
И, не сказав больше ничего никому, даже своим помощникам, он опять упрямо набычился, отмахнул брезент палатки, пошагал на стройку.
Петушков только руками развел:
— Ну, дает!
— «Не дает», а показал свое собственное переживание… Хотя показывать не любит! — ни с того ни с сего обиделся, решил заступиться за Дюкина один из его помощников. — У него тоже ведь есть личные тревоги-заботы… Причем не меньшие, чем у нас, Петушков, с тобой. Только он про них не всем говорит.
— Ясно! И тут у него все, как в детективе. Он — товарищ куда там, секретный, и мы ему не чета, — попробовал снова всех настроить на шутку вчерашний запевала, да заступник Дюкина рассердился сильней.
— Чета — не чета, но и вы ему не сватья, не братья. Живем вместе без году неделю: так отчего он тут станет перед вами рассыпаться? Личное есть личное. А Дюкин о личном, не в пример кое-кому, на каждом перекрестке не кричит.
И заступник этот смерил задиристым взглядом Петушкова, смерил запевалу, махнул своим «Айда!», и они все пошли догонять Дюкина.
В общем, как началась эта история с пропажей ключика-замочка нескладно, так и кончилась совсем нескладно.
Правда, Иван призадумался: «Что же это такое у Дюкина за личное переживание?»
А Юля Ивану сказала:
— А ведь, несмотря ни на что, Дюкин не такой уж и бирюк. Вон нашего Николку погладил и птахой назвал.
Но все равно главное сейчас решалось на строительной площадке. Ведь и теперь, на вторые сутки работы, будущего победителя определить было еще невозможно. За время ночной вылазки Петушков, конечно, Дюкина догнал, чуть перегнал, даже начал ставить над сборными стенами стропила, но и петушковцам требовалось сделать короткую, да все же передышку, и тут Дюкин опять наверстал свое.
Бригады снова шли вровень. И, боясь дорогое время потерять, сегодня никто не пожелал ни в полдневный зной отсыпаться в палатках, ни идти обедать на кухню. Все прямо тут, в тени недостроенных домиков, так и полегли на траве.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Полегли бригады не вместе, а врозь. Юля с Николкой притащили обед тоже в разных, хотя и в одинаковых по величине кастрюлях. Но плотники там и тут за ложки лишь подержались.
— Вот только воздуху чуть хватим в холодке, а перегружаться едой нам нельзя, — сказали не то всерьез, не то в шутку плотники. — Идем на последний рывок! Причем — на верхолазный. И тут необходима легкость.
И вот на этой верхолазной работе, на которой действительно нужны были легкость и ловкость, вдруг стало заметно, что бригада Петушкова уходит вперед. Идет помалу, медленно, но все равно соперников опережает, и тут не изменить уже ничего.
Не изменить не потому, что дюкинцы вдруг ослабли — они не ослабли ничуть! — а оттого, что Иван Петушков пустился на новый маневр.
В предночное, опять звездное время, когда оставалось на том и на другом домике расстелить да приколотить по кровлям листы шифера, Иван Петушков скомандовал:
— Всем наверх!
— Как так всем? — заспорили товарищи. — Вон у Дюкина двое подают листы снизу по лесенке, а у нас кто будет подавать? По воздуху к нам матерьял на крышу-то полетит, что ли?
— Полетит! — сказал Петушков.
И поднял длинную крепкую доску, опер ее концами в землю, другой конец опустил на край будущей кровли.
Потом он эту наклонную доску опробовал, покачал.
Потом снял со штабеля пару тяжелых шиферных листов, закинул за спину, глянул вверх, и тут — ни мигнуть, ни ахнуть никто не успел, только наклонная доска под ним трескуче прогудела, — взбежал на самую крышу, на вышину.
Груз там оставил, перепрыгивая через две ступеньки, опустился на землю уже не по доске, а по стремянке-лесенке, махнул своим:
— Полезай, приколачивай! На меня нечего глядеть. Я все же не только совхозные домики страивал, а и мосты через реки, и линии ЛЭП. Летал с грузом не то что по доске — по тонкой проволоке.
И вот так вот и получилось, что хотя «взлетывал» с шиферными листами на крышу Петушков один, да работал-то он за двоих. А может, и за троих! И вот поэтому бригада Петушкова начала не так чтобы очень быстро, да зато очень верно уходить вперед.
Юля с Николкой сидели теперь под тем прохладным ковыльным кустом. Возвращаться к палаткам, пока все не закончится, они даже и не думали. Они отвлеклись только тогда, когда вокруг кастрюль с нетронутым обедом начал, повизгивая, топтаться Люсик. И они отчерпнули ему на траву добрую порцию каши и опять стали слушать да смотреть, как грохочут молотками плотники, как растут да растут на том и на этом домике серые волнистые откосы кровель.
Они все смотрели, как летает Иван со своею, теперь уж казалось, бесконечной ношей вверх-вниз, вверх-вниз, и Юля все пугалась:
— Ой, как бы не упал… Ой, как бы не сорвался…
А Николка хотя каждый раз, когда отец пробегал по гибкой доске, и сам за отца боялся, и сам жмурил от страха глаза, но матери говорил:
— Не упадет! Наш папка не упадет…
Короткая, летняя ночь не успела потемнеть да и тут же начала наливаться медленным светом. И вот этот свет, как огромный, в полнеба костер полыхнул алым, и молотки в бригаде Петушкова, ударив еще сильней, разом смолкли.
Тишина стояла секунду, потом рухнула.
— Ура-а! — посыпались вниз с крутой кровли товарищи Ивана, а он бросил на траву очередную ношу, опустился с ней рядом.
— Все, Иван? Все? — подбежала к нему Юля, подбежал Николка, но Иван лишь сидел, утирал кулаком лоб, щеки да ошарашенно глазами моргал.
А когда и на домике Дюкина смолкли молотки, то, все еще как бы себе не веря и даже боясь на соперников оглянуться, Иван спросил:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Там закончили тоже?
— Нет! — шумнули радостно друзья Ивана. — Это они смотрят на нас, а работы им еще хватит.
— Поздравляю с победой, бригадир… С законной! — вдруг раздалось, как с неба, со стороны соседнего домика.
И когда, все еще не набрав сил с травы подняться, Иван медленно обернул лицо, вскинул глаза, то увидел, что это кричит ему со своей незаконченной крыши Дюкин.
Кричит, конечно, без особого ликования. Какое уж там ликование! Но нет на небритой физиономии Дюкина и той, вполне бы сейчас уместной досады.
