Читаем без скачивания Последний пир - Джонатан Гримвуд

Через некоторое время после смерти Жан-Пьера Виржини завела любовника.

Понятия не имею, связывали их только платонические отношения или телесные тоже. В соседней деревне появился молодой священник, отец Лоран, — он был младше Виржини на пять лет. Она поведала ему о своих душевных муках, и за следующие несколько месяцев отцу Лорану удалось то, что не удавалось мне: снять бремя скорби с ее плеч и вернуть улыбку — сперва ее губам, а затем и глазам.

Приход принадлежал мне, и я мог в любой момент отправить его восвояси. Но молодость и бесхитростность нового священника пленили прихожан. Службу он не затягивал, грехи отпускал легко. Ходили слухи, что он читает Вольтера и убежден, что даже такой человек угоден Богу. Если бы удалось доказать, что они с Виржини вступили в любовную связь — а многие считали, что так и есть, и темными ночами я с ужасом представлял, как жена сидит на нем голая и дарит паршивцу мою любимую улыбку, — я мог запросто лишить его сана. Хотя в таком случае следовало лишить сана всех деревенских священников, что спали с несчастными женами и одинокими вдовами, — и половина приходов Франции осталась бы без священнослужителей.

В итоге проблему решил Шарлот.

Осенью 1757-го он неожиданно приехал к нам в гости — в той самой роскошной карете, что забирала нас из академии. Только теперь она выглядела потускневшей и древней. Шарлот ласково меня поприветствовал, заключил сестру в объятья и отправился с ней гулять вокруг озера. Они дошли до скамейки под ивой, сели на нее и говорили до тех пор, покуда солнце не спряталось за деревья и небо не поменяло цвет: мир чуть сдвинулся на своей оси, а затем на какое-то время вернулся на место.

Ночью Виржини пришла ко мне в спальню.

Сквозь открытые окна доносился шорох гравия под петушиными лапами и вой деревенских собак; я услышал скрип двери, разделявшей наши комнаты, и занавеси на окнах колыхнулись от сквозняка. В темном дверном проеме стоял белый силуэт.

— Можно? — спросила Виржини.

— Конечно…

Она пришла ко мне босая, простоволосая, даже без привычной кружевной шали на плечах. Ночь скрывает возраст женщины. При свечах она выглядит моложе, чем при свете масляной лампы, а в темноте — еще моложе, чем при свечах. Наверное, то же самое можно сказать и про мужчин. Виржини в ту ночь показалась мне юной и прекрасной, как в первые недели после нашей свадьбы. Она остановилась посреди комнаты и чуть помедлила; тогда я приподнялся на локтях и отодвинул одеяло. Виржини скользнула под него. Мы оба почти не спали той ночью, хотя и по разным причинам. Мы обнимали друг друга сначала напряженно, однако вскоре наши тела вновь привыкли к близости, я поцеловал ее волосы, а она облегченно опустила плечи и улыбнулась.

На рассвете мы занялись любовью — ей всегда было проще делать это утром, нежели поздно вечером. Я знал причину: Виржини не любила свое тело и особенно стеснялась его, когда оно было полно. Утром же, переварив всю пищу, опорожнив нутро и мочевой пузырь, она становилась добрее к себе. Да, мы — животные, однако мним себя чем-то большим и потому нередко усложняем себе жизнь.

Виржини попросила меня начать медленно. Через некоторое время я взял ее за руку, она улыбнулась и с удовольствием забралась на меня верхом, совсем как в юности. Проскакав так с милю, она легла, изможденная, на мою грудь, и прикусила мне плечо. В то утро моя жена забыла свои печали и скинула с себя бремя, которое тяготило ее уже очень давно. Не сговариваясь — по крайней мере, не сговариваясь вслух, — мы оба решили вновь стать мужем и женой и зачать сына. Жан-Пьера заменить было нельзя, но мы бы все равно попытались это сделать.

В конце недели Шарлот уехал и забрал с собой отца Лорана: ему предложили новую должность в Сорбонне. То было серьезное продвижение для деревенского священника — даже для такого молодого и ученого. Он уехал в старой фамильной карете нового герцога, заручившись его покровительством, и Виржини проводила любовника горькими слезами. Несколько лет спустя отец Лоран написал трактат о противоречии между добротой Господа и жестокостью мира. Трактат был посвящен Шарлоту и неизвестной музе. К тому времени у нас родился Лоран. Я позволил Виржини назвать так нашего сына, поскольку знал, что ребенок мой: между отъездом священника и рождением сына прошло слишком много времени. У Виржини был дядя по имени Лоран, и она заявила, что хочет назвать ребенка в честь него. Я сделал вид, что поверил.

1758

Обязательства

Появление на свет Лорана стоило мне жены. Та, кого я любил, потерял и сумел вернуть — не столько благодаря собственным достоинствам, сколько благодаря красноречию Шарлота, — вновь исчезла и боле не возвращалась. Мой второй сын родился летом 1758-го, спустя два года после смерти старшего брата и через двадцать с лишним лет после нашей свадьбы. Роды были тяжелые и слишком долгие — не всякая женщина вынесет подобное испытание. Виржини кричала так истошно, что я ушел из замка и бродил по лесу, моля Бога, в которого почти не верил, спасти ее, если придется выбирать между матерью и ребенком. Внутри у нее все порвалось, и на свое дитя она впервые взглянула сквозь туман боли. Других детей Виржини вначале кормила грудью сама, но на Лорана она не могла даже смотреть и полностью отдала его на попечение слуг. Я все ждал возвращения моей родной Виржини — ведь где-то она должна была быть? Однако ее глаза, глядевшие куда-то внутрь, оставались пустыми и заплаканными.

— Все хорошо, — говорила она, сидя неподвижно на стуле у окна.

Виржини твердила одно и то же всем: мне, врачу, брату, приехавшему взглянуть на будущего маркиза. В отчаянии я даже позвал в гости отца Лорана — человека, в честь которого Виржини назвала сына. Он приехал сразу. Грязный и усталый, он провел ночь в тряской карете и благополучно одолел кишащий бандитами лес. Я указал ему комнату Виржини, а сам вновь отправился прогуляться по саду. Мне было плевать, что подумают люди.

Несколько часов спустя отец Лоран пришел поговорить со мной.

Он выглядел еще более изможденным и постаревшим. Париж был недобр к священнику, и кожа его покрылась пятнами от плохой воды. За год у него облысела макушка и раздался живот, так что ряса плотно на нем обтянулась. Красивое в юности лицо огрубело. Круглым лицам такое свойственно.

— Итак? — Я заговорил с ним тоном, каким обратился бы к деревенскому священнику. Он поначалу возмутился, но в тот же миг обуздал свою гордыню. Учитывая, что последние несколько часов он провел в комнате моей жены, а мой наследник носил его имя, я имел право говорить кратко и без обиняков.

— Маркиз…

Воцарилась тишина, и я нашел способ ее заполнить: налил нам обоим вина и молча поставил перед ним бокал. Слуг не было — ни в комнате, ни за дверью. Нам предстоял весьма личный разговор.

Однако говорить оказалось не о чем. Отец Лоран пробормотал соболезнования по поводу состояния моей супруги, сказал какую-то избитую фразу о милости Божьей и спросил, что думает врач. Поскольку врач думал то же самое — «дайте ей время и доверьтесь Господу», — я сдержанно поблагодарил священника за приезд, предложил ему комнату в замке и сказал, что он может пробыть у нас сколько захочет. Днем отец Лоран уехал — такой же грязный и изможденный, как лошади, которые его привезли.

Быть может, я неправильно истолковал слова «дайте ей время», ограничив свои визиты в спальню жены. Тем не менее наши пути разошлись, и дверь между нашими комнатами почти всегда была закрыта. Иногда заперта на ключ, иногда нет; никакой логики в этом я не нашел. То, что моя жена посвящала свое время чтению, давало мне слабую надежду. Все лучше, чем сидеть недвижно у окна и смотреть на озеро.

Я знал, что в любом городе есть бордель, и не один. Впрочем, я мог никуда не ехать: хозяин любого трактира между моим имением и ближайшим городком с удовольствием отдал бы мне свою дочь, жену или сестру — за вознаграждение, разумеется.

Первым делом я остановился на постоялом дворе, предлагавшем дешевые комнаты и еще более дешевые харчи фермерам, торговцам и случайным горожанам с кислыми минами, которых воротило от шума, толпы и дрянной еды. Столовая была битком забита, за барной стойкой толкались местные пьянчужки. В дверях то и дело показывались хохочущие и обнимающиеся парочки. Я окинул взглядом юношей и девушек, торопливо обслуживавших постояльцев, и подумал, что большинство из них наверняка зачаты на черной лестнице этого же постоялого двора.

Я поехал дальше и остановился на окраине следующего городка: дорожная пыль осела у меня на сапогах и в глотке. У дочери трактирщика были черные масляные кудри и грязная блузка, которая почти просвечивала от множества стирок. Хозяин заведения заметил мой интерес и тут же подошел, поедая меня алчным расчетливым взглядом. О цене речь не зашла — быть может, трактирщик предлагал свою дочь впервые. Он только сказал, что девушка она хорошая, работящая, послушная и уважает мать (та подсматривала за нами из-за кухонной двери). Я кивнул в знак согласия, поднялся в снятую наверху комнату и стал поджидать девушку.