Корабль пришел через месяц, и Дампьер был изумлен тем, как лесорубы «стали совершенно бездумно проматывать время и деньги в пьяном загуле и неистовом хвастовстве». Они не забыли старые пиратские кутежи и готовы были тратить тридцать-сорок шиллингов в один присест (напомним, что за месяц труда Дампьер получил всего пятнадцать шиллингов) на выпивку и прочее.
А еще юношу поразило, что у бывших пиратов существовал своего рода кодекс поведения. Щедрых капитанов они хорошо вознаграждали, а скаредных наказывали. «Если капитан корабля свободно угощает всех, кто приходит в первый день, пуншем, его будут уважать более других, и каждый человек станет платить честно за все, что он выпьет потом. Но если капитан поскупится, они отплатят ему наихудшим деревом; обычно у них имелся запас, сделанный как раз для этой цели». И действительно, наиболее скупые капитаны заключали самые невыгодные сделки — экс-пираты наказывали их, подсовывая полые бревна, которые специально набивали грязью и затыкали с обеих сторон деревом, «а после отпиливали так аккуратно, что обнаружить обман было очень непросто». «Скаредные» капитаны, наверное, так и пребывали в заблуждении до конца плавания и только на рынке в Голландии узнавали, что их красящие деревья были никудышными.
Кампеш на самом деле очень легко подделать на всех стадиях производства. Даже если дровосеки посылали запас хорошей сердцевины, дерево часто проходило через руки красильщиков-мошенников в Европе. Посушив раздробленное дерево несколько дней на солнце, его нужно было нанести на материю, окрашенную предварительно синей вайдой или индиго. Чтобы доказать это, на черной одежде обычно оставляли маленький треугольник синего, означающий, что под черной краской нанесен индиго. Но иногда ленивые красильщики просто макали углы в индиго, и бедные пуритане, которые, вероятно, платили высокую цену, в отчаянии понимали, что их провели: через несколько недель черный цвет выгорал и превращался в оранжевый.
У этой истории есть забавный постскриптум. Англия и Испания сражались за мангровые плантации вплоть до 1798 года, когда британцы выиграли сражение при Сент-Джордж Кей и получили права на область, которую впоследствии назовут Британским Гондурасом (ныне Белиз). Одна из главных причин, по которой Британия сто пятьдесят лет стремилась присоединить эту область к империи, были кампешевые концессии. Многие жители Белиза сегодня ведут происхождение от рабов, которых заставляли рубить эти тяжелые красильные деревья — причем только для того, чтобы помочь Европе стать более черной.
Мертвые тела
Черную краску можно сделать из сажи и чернильных орешков, персиковых косточек и виноградной лозы и даже из слоновой кости, столь ценимой Огюстом Ренуаром, если он вообще использовал черный. Однако в XVII веке существовал ингредиент, который пользовался самой дурной славой, а именно так называемая костяная чернь, которую, по слухам, делали из человеческих останков. Легко представить, как подмастерья в студиях художников рассказывали друг другу удивительные истории о черной краске и привидениях, хотя и нет оснований считать, что эти слухи основаны на чем-то большем, чем естественная брезгливость. На самом деле костяная чернь — насыщенный густой сине-черный краситель — обычно готовилась из бедер скота или конечностей ягнят, перетертых и сожженных останков из выгребной ямы скотобойни. А краска, которая действительно иногда делалась из человеческих останков, была вовсе даже и не черной, как могли бы узнать подмастерья у своих более осведомленных коллег. Она была коричневой.
Коричневый издавна вызывал затруднения во всем, что касалось его названия: современное английское слово «drab» («монотонность») означало раньше оттенок между оливковым и красновато-коричневым. А ведь коричневый был любимым цветом Марии-Антуанетты. А как насчет аппетитного названия «саса du dauphin» («кака дофина»)? Даже столь приятное вроде бы название «изабелла» берет истоки в гниении и дурном запахе. Редьярд Киплинг любил это название краски и дважды использовал его в своих книгах. Он сообщает забавный эпизод. Королева Изабелла, якобы заложившая свои украшения, чтобы дать деньги Колумбу на его путешествие 1492 году, решила морально поддержать защитников городка, находящегося в осаде неподалеку от своего родного города Кастилии. Дамы того времени удовольствовались бы тем, что просто молились бы в поддержку осажденных солдат. Но только не Изабелла, большая оригиналка, которая, несомненно, дала самый необычный и, насколько мне известно, единственный в истории обет не менять корсаж до тех пор, пока этот город не будет освобожден. Похоже, она недооценила терпение вражеской армии. Возможно, если бы сама Изабелла — или ее многострадальный супруг Фердинанд — знали о том, что город освободят только через шесть с лишним месяцев, то она воздержалась бы от такого обета.
В иерархии цветов коричневый не знает, куда ему приткнуться. Это определенно цвет — в большей степени, чем черный или белый — но, подобно розовому, он не имеет места в спектре. А ведь действительно было необходимо более точно идентифицировать различные оттенки коричневого, что привело к созданию первого в мире колориметра. Имя англичанина Джозефа Ловибонда останется в веках благодаря двум вещам: его новаторским работам в области цветов и другой истории, которая началась просто ужасно. В ранней юности, только что разбогатев на золотых приисках Южной Австралии, он слишком горячо махал своим друзьям, оставшимся позади на причале, и в результате все деньги перекочевали из его шляпы в воды Сиднейского порта. Снова обеднев, он вернулся домой и стал помогать отцу и братьям, которые были пивоварами. Юноша сразу понял, что различные цвета создаваемых им напитков были отличными показателями их качества, но обнаружил, что не существовало никакого общепринятого способа распределить их по категориям — ему потребовалась своего рода шкала градаций. Джозеф испробовал разные красители, нанося их на картонку и держа прямо над пивом. Но они были ненадежны и быстро обесцвечивались, да и как можно сравнивать жидкость с краской? Вдохновение, обеспечившее повышение мировое качества пива, снизошло на юношу в церкви. Однажды во время службы в кафедральном соборе Солсбери Ловибонд, увидев правильные оттенки света из коричневого стекла витража, неожиданно нашел ответ на мучившую его загадку. Он подумал, что именно стекло может быть стандартом, оценивающим цвет его янтарного пива. Пять лет спустя, в 1885 году, он сработал первый колориметр, имевший шкалу для многих различных оттенков коричневого, и впоследствии адаптировал его — уже в виде шкалы цветности — к измерению трех основных красок, красной, синей и желтой, и тем самым совершил революцию в проверке цветов.
