к моей спине, рот был разинут, грудь ходила ходуном.
– У тебя дело спорится, Джим, – сказал он затем и, словно только теперь заметив мое состояние, неуклюже переступил с ноги на ногу. – Я знаю, вы, городские ребята, к такой работе непривычны, а… ну… тут не в силе суть, а в сноровке.
Когда вечером мы возвращались в лагерь, я слышал, как на заднем сиденье охают мои товарищи. Им тоже досталось, хотя и не так, как мне.
Через несколько дней я приноровился, и, хотя все еще напрягал силы до предела, опасность рухнуть без чувств от слабости мне больше не угрожала.
Мистер Эдвардс заметил это и дружески похлопал меня по плечу.
– Что я тебе говорил? Вся суть в сноровке!
Но меня ожидало новое адское испытание, когда мы начали укладывать скирды. Вскидывай вилами снопики на повозку, привязывай веревкой, потом снова поднимай их выше и выше, по мере того как скирда росла. Я с ужасом обнаружил, какой легкой была первая укладка снопиков.
В этой работе приняла участие и миссис Эдвардс. Она стояла рядом с мужем наверху скирды и ловко передавала снопики ему, а он укладывал их как положено. Я снизу занимался неквалифицированным трудом, надрываясь, как никогда в жизни. Спину ломило, рукоятка вил натирала ладони до пузырей.
Я никак не успевал, так что мистер Эдвардс спрыгивал помочь мне: схватывал вилы и небрежным поворотом кистей отправлял снопики наверх.
На меня он поглядел прежним взглядом и вновь ободрил:
– У тебя уже получается, Джим. Все дело в сноровке.
Но было и множество плюсов. Главный, что я вновь был среди обитателей фермы. Миссис Эдвардс, никак внешне этого не показывая, явно старалась пригреть четырех городских мальчишек, совсем растерявшихся вдали от дома, и каждый вечер кормила нас дивным ужином. Она была брюнеткой, как и ее муж; большие глаза приветливо улыбались, как и губы. А фигура у нее выглядела одновременно и худощавой, и величавой. Шансов растолстеть у нее было мало – ведь она работала не покладая рук. Если не скирдовала наравне с мужчинами, так стряпала и ставила хлеб, опекала детей и наводила чистоту в своем типично деревенском доме.
Эти ужины стоили того, чтобы предвкушать их весь день, а потом бережно хранить в памяти. Пироги с крольчатиной, зеленая фасоль и картошка с собственного огорода. Тарталетки с черникой, яблочные шарлотки и кувшин густых сливок – поливать их по собственному вкусу. Домашний хлеб и домашний сыр.
Мы все четверо наслаждались такой переменой после харчей ВВС. Говорят, летчиков кормят лучше по сравнению с любым другим родом войск, и я верю этому, однако вскоре все блюда приобрели какой-то общий вкус. Возможно, причина в том, что еду готовят в котлах сразу на всех, но она надоедала довольно быстро.
Сидя за кухонным столом, глядя, как хлопочет миссис Эдвардс, как насыщается ее муж, глядя на их детей – десятилетнюю черноглазую девочку, обещающую унаследовать миловидность матери, и восьмилетнего крепыша, загорелого, как его отец, – я вновь и вновь повторял про себя, что это люди, каких поискать.
Мудрые экономисты, убеждающие нас, что мы не нуждаемся в собственном сельском хозяйстве, что наши фермы следовало бы превратить в национальные парки, по-видимому, игнорируют довольно-таки очевидный факт: недружественная страна может за неделю принудить нас угрозой голода к чему угодно. Но мне кажется, еще большей трагедией была бы утрата такого костяка нации, как Эдвардсы.
День клонился к вечеру, и я чувствовал себя вымотанным даже больше обычного. Миссис Эдвардс жонглировала снопиками, словно они ничего не весили, а я пыхтел и кряхтел. Тут фермера позвали к телящейся корове, и, беззаботно спрыгнув со скирды, он потрепал меня по плечу.
– Ничего, Джим, – засмеялся он, глядя, как я тяжело опираюсь на вилы. – Сноровка, вот в чем суть.
Час спустя, когда мы вошли в кухню, миссис Эдвардс сказала:
– Муж еще в коровнике. Видно, с ней что-то неладно.
Я остановился на пороге.
– Ничего, если я пойду посмотрю, как там дела?
– Конечно, если хотите. – Она улыбнулась. – Я пригляжу, чтоб ваш ужин не остыл.
Я пересек двор и вошел в коровник. Один из старичков держал хвост крупной коровы редполской породы и мирно попыхивал трубочкой. Мистер Эдвардс, голый по пояс, засунул руку в корову по самое плечо. Он был совсем не похож на себя. Спина и грудь лоснились от испарины, с кончика носа капал пот, стекая со лба. Рот у него был разинут, и он тяжело дышал, как будто вел невольную борьбу с чем-то внутри.
Он посмотрел на меня остекленевшими глазами, но от напряжения как будто не сразу меня заметил, а потом хрипло пробормотал:
– А, Джим! Тут мне возиться и возиться!
– Сочувствую. А что такое?
Он начал было отвечать, но тут же лицо у него перекосилось.
– О-ох! Стерва старая! Опять мне руку ущемила. Наверняка сломает, прежде чем разродиться! – Он умолк и опустил голову, переводя дух, потом опять поглядел на меня. – Теленок не так идет, Джим. Хвостом вперед, и я никак задние ноги не поверну.
Поперечное положение! Мое любимое, но вот фермеры всегда перед ним пасовали. Винить их за это я никак не мог: они ведь не читали классический труд Франца Бенеша «Ветеринарное родовспоможение», в котором так четко объяснено, что следует делать при патологических родах. Одна фраза навсегда запечатлелась в моем мозгу: «Необходимость одновременного приложения противоположно направленных сил».
Бенеш указывает, что исправление неправильного положения требует одновременного подтягивания и отталкивания, а проделать это одной рукой в тужащейся корове невозможно.
И, словно подтверждая мои мысли, мистер Эдвардс снова охнул.
– Черт! Опять упустил! Я отталкиваю сустав и хватаю копытце, но старая стерва тут же все втягивает назад. Вот так битый час, и у меня уже никаких сил не осталось.
Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу такие слова от этого закаленного силача. Но ему приходилось туго, в этом никаких сомнений быть не могло. Корова была могучим животным со спиной, точно обеденный стол, и она без усилия выталкивала руку фермера при каждой потуге. В Йоркшире редполы встречаются редко, но те, с которыми мне приходилось иметь дело, отличались упрямством, а сильными были, точно слоны. При одной мысли, что придется ввести руку в такую на целый час, я содрогнулся.
Мистер Эдвардс выдернул руку и на секунду прислонился к волосатому тазу. Корова словно бы даже не заметила усилий какого-то там жалкого человека, но у фермера вид был предельно изнеможенный. Он с опаской сгибал и разгибал пальцы, а потом взглянул на меня.
– Черт! – проворчал
