— Так это заезжие. Им не остается ничего другого, как пытаться любым способом уменьшить затраты, связанные с бурением скважин. Местные власти ставят «варягам» всяческие препоны: находят формальные поводы для остановки работ. Вы же понимаете, что им больше интересен «свой» Кампус, чем пришлый чистоплюй Белоглазкин. Он хоть и русский, но учился в Лондоне, взяток не дает и верит, что Россию можно переделать на манер Англии или Франции. Только чиновники смотрят на него как на юродивого, хмыкают в ладошку и строчат предписания, заставляя приостанавливать работы по бурению. А он, будто Дон-Кихот, все продолжает бороться с ветряными мельницами.
— Сдается мне, что без вмешательства Тер-Погосяна тут не обошлось. Ему лишний конкурент ни к чему.
— Вы совершенно правы, тем более что «новоприбывшие» уменьшили стоимость каждой акции, включающей в себя сто паев. И народ принялся их скупать, отчего Тер-Погосян терпит убытки.
— Видно, Белоглазкин еще и неплохой финансист. — Ардашев повернул голову в сторону сада. — У нас, судя по всему, гости — Ефим Андреевич пожаловал.
— Поляничко?
— Он самый.
Главный сыщик губернии в сопровождении горничной приближался к беседке. Он был в старомодном длиннополом сюртуке. Его нафабренные усы резко контрастировали с седыми бакенбардами.
Ардашев шагнул навстречу.
— Милости прошу, Ефим Андреевич. Искренне рад вашему визиту.
После короткого рукопожатия старый полициант потянул носом, улыбнулся и спросил:
— Глинтвейн?
— Не совсем. Позвольте, я вас угощу.
Адвокат опустил в стакан кусочек лимона, сахар и немного меда. Добавив лимонного сока, он налил винно-чайной смеси. — А вот теперь пробуйте.
Поляничко снял котелок и положил на край стола. Сделав глоток, он невольно сморщился, но выдавил улыбку.
— Пожалуй, неплохо. Напоминает микстуру от простуды, что готовят в аптеке у Байгера. Вижу, — он указал кивком на свой стакан, — ждали кого-то?
— В любой момент к нам может присоединиться Вероника Альбертовна, но пока ее нет.
Увидев лежащую на столе раскрытую газету со статьей о церковно-приходской школе, гость заметил:
— А вы, смотрю, теперь меценат. Добрыми делами занимаетесь. Это хорошо — другим пример. Я бы тоже рад, но с нашими грошами хоть бы самому прокормиться. Да-с…
Он достал серебряную табакерку, взял щепоть ароматной смеси, неторопливо растер ее между пальцами и набил обе ноздри. Прикрыв глаза, на секунду замер и тут же разразился чередой нескончаемых чихов. Седая, будто посыпанная пеплом голова сыщика судорожно затряслась.
Ардашев, хорошо знавший полицейского начальника уже много лет, терпеливо ждал, пока Ефим Андреевич закончит свой обычный церемониал и перейдет к сути вопроса, который и привел его к нему.
Промокнув слезы удовольствия, Поляничко, верный старой привычке, начал с конца:
— Вчера вечером Тер-Погосян отправился к праотцам. Умер насильственно, предупредив, так сказать, естественный ход вещей, — застрелился в собственном кабинете. В конторе был допоздна. Проникающее ранение в голову. Выстрела никто не слыхал. Его обнаружил сторож. Записку напоследок оставил. Да-с… — Он вынул из кармана заношенного сюртука конверт, извлек свернутый вдвое полулист почтовой бумаги и положил на стол. — Отпечатки пальцев уже сняли. Чужих следов нет, только его.
Адвокат развернул послание. Текст, набранный на пишущей машинке, был банален: «В моей смерти прошу никого не винить». Внизу черными чернилами была выведена размашистая, похожая на вензель подпись.
«Господи, — подумал Клим Пантелеевич, — ну почему все привыкли мыслить штампами? Сколько я ни сталкивался с делами о суицидах — везде одна и та же фраза. Ну могли бы придумать что-нибудь иного свойства. Допустим: «Во всем виноват только я» или «настоящим заявляю, что самолично ухожу из жизни». Нет, как-то сухо и канцелярщиной отдает. Лучше уж: «Простите, что накладываю на себя руки»… но и это слишком картинно, будто взято из скверного водевиля. А может, кратко? «Устал. Ухожу. Простите…» Да, пожалуй, это сгодится. И звучит достойно».
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Ардашев поднял глаза:
— Это все?
Усмехнувшись в усы, Поляничко вытянул из того же кармана еще один конверт. На лицевой стороне было выбито печатным шрифтом: «п.п. Ардашеву». Внутри, на белом листе, чернела машинопись: «Я выполнил обещание, не правда ли?» — и подпись.
— И что же?
— Ничего, — пожал плечами сыщик. — Я хотел предупредить, что не сегодня завтра вас вызовет на допрос судебный следователь Леечкин. После чего дело, вероятно, закроют. Да-с…
— А подпись его? — задумчиво выговорил Ардашев.
— Его-с, не сомневайтесь. Тут вензелей — что у карачаевского барана завитушек. Старался, сердешный, выводил перед смертью. Знал, видать, что сличать будут. В этих художествах — один плюс: подделать трудно. Хотя, — он в задумчивости почесал подбородок, — во втором годе был у меня один «рисовальщик», из Одессы. Для него любую подпись изобразить — детская забава.
— Но почему текст набран на машинке? В таких случаях обычно пишут от руки.
— Н-не знаю, — замялся полицейский. — В конторе убиенного стоит «Ундервуд».
Присяжный поверенный взял оба листа, посмотрел их на просвет и совместил подписи — они совпали. Он повернулся и хотел что-то сказать, но в разговор вмешался доктор Нижегородцев:
— Позвольте узнать, Ефим Андреевич, видны ли следы пороха на кисти правой руки?
— А я разве еще не сказал? — сыщик округлил глаза.
Доктор покачал головой.
— Все чин-чином: сгоревший порох имеется и на руке, и вокруг височной области.
— Оружие его?
— Да. Тот самый наган, которым он размахивал в Коммерческом клубе. Куплен в магазине «Выстрел» на Николаевском проспекте. Я проверил — все сходится. Да-с…
— А сколько патронов осталось в барабане?
— Патронов? — насторожился Поляничко. — Как сколько? Шесть, конечно! В сейфе, на полке, мы нашли распечатанную пачку на четырнадцать штук. В ней как раз осталась ровно половина. Но там еще и россыпь была. Мы все описали и сфотографировали.
Ардашев сделал несколько глотков чая и, глядя на упавший под ноги вишневый лист, спросил:
— А какого цвета были чернила в его письменном приборе?
Поляничко заерзал, будто угодил в купоросную лужу. Покусывая кончик уса, он наконец выдавил из себя:
— Не помню, не до того было. — И вдруг поднялся. — Пора мне, пойду… Вот ведь как бывает: жил человек, жил, радовался, в картишки перебрасывался, а потом задумал вывести более удачливого игрока на чистую воду. Почитай, год за ним следил. Казалось, повезло — почти за руку поймал. Чувствовал себя победителем. Раструбил на всю округу. Вроде бы все шло как по маслу. Но нет. Судьба выкинула такой фортель, что упаси Господи! Трагедия. Да-с… — Он махнул рукой. — Вы меня не провожайте. Честь имею кланяться.
Глядя вслед удаляющемуся полицейскому, доктор печально выговорил:
— А если разобраться, Поляничко, в сущности, прав. Только это не трагедия, а самая настоящая блажь и мандрагория. Ну чего в жизни коммерсанту не хватало? Ведь все было: и деньги, и любимая женщина, и нефть вот-вот забьет фонтаном. Никогда бы не подумал, что успешный миллионщик может снизойти до самоубийства. Другое дело Маевский — размазня, слабак.
— Боюсь, вы ошибаетесь. Этот неприметный титулярный советник не так уж прост, как может показаться на первый взгляд. Он очень умен. А вообще-то, Николай Петрович, я почти уверен в том, что самоубийство Тер-Погосяна не закончится для нас только визитом Поляничко. Помяните мое слово: вчерашнее происшествие — начало длинной цепи событий. А меня, как вы знаете, предчувствия редко обманывают. Да и начальник Сыскного тоже что-то не договаривает.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— К гадалке не ходи, — согласился Николай Петрович. — Сегодня Ефим Андреевич выглядел обеспокоенным. Мне показалось, что у него имелись какие-то подозрения, но говорить о них он так и не решился. Не знаю, как у вас, а у меня после его визита до сих пор на сердце тревожно, будто в детстве перед грозой.
