Читаем без скачивания Таежный бурелом - Дмитрий Яблонский

— Отец скоро приедет. На заимке с ребятами яровые досевает.

Она еще раз обняла сына. Потом вышла из избы.

Через несколько минут завизжал и тут же затих поросенок. Тихон поглядел в окно, усмехнулся: огонь-старуха, уже опаливает поросенка!

В ожидании отца оглядывал знакомые вещи. Все тот же клест, которого словил он давным-давно, и им же плетенная из проволоки клетка. На круглом столике под сверкающим иконостасом — библия в кожаном переплете с серебряными застежками. К ней так и осталось благоговейное чувство, мудреные притчи вычитывал отец зимними вечерами из этой единственной в доме книги. Никто в семье, кроме отца, не прикасался к ней. Принес он библию с Орловщины полсотни лет назад: ею дед благословил его в путь-дорогу. На длинном обеденном столе — окованный медью глиняный кувшин с квасом.

В детстве Тихон удивлялся: вся семья пьет из этого кувшина, но когда бы в него ни заглянули, он всегда полнехонек. «Волшебный кувшин», — говаривал отец, усмешливо поглядывая на мать. А ну, как сейчас? Тихон приоткрыл крышку — полнехонек! Когда же успела? Ведь только что он выпил почти целый ковш!

Под потолком висела все та же десятилинейная лампа. И стекло сохранилось, когда-то надколотое им и заделанное жестью, вырезанной из консервной банки, которую он, преследуемый сворой собак, стащил с жуковской помойки.

Да, мало что изменилось за годы его отсутствия.

Погруженный в воспоминания, Тихон не заметил, как во двор въехала телега. И только когда волкодав загремел цепью и стал радостно повизгивать, очнулся и подошел к окну.

Отец сидел в измазанной навозом телеге: За его спиной лежала соха. На отполированном землей сошнике играл закатный луч. Торчали вилы. Натруженные руки отца, широкие и тяжелые, бессильно, точно плети, висели по бокам. Казалось, они тянули к земле все его туловище. Был он в круглой соломенной шляпе, с широкими, опущенными вниз полями — такие носят на Украине. Суровый старик высоченного роста, с окладистой темно-русой бородищей, в которой поблескивала седина. От краснощекого, крупноносого лица с большим морщинистым лбом и сочными губами веяло той долговечной силой, которая свойственна людям, прожившим большую часть жизни среди леса. И только в голубых глазах, глубоко спрятанных под лохматыми, свисающими бровями, сквозила тяжесть прожитых лет.

Вот отец сошел с телеги, грузный, широкий в кости. Легким движением поднял соху, отнес в сарай, стал распрягать коня.

Тихон не выдержал. Распахнул окно и, спугнув голубей, в один мах перепрыгнул через подоконник.

— Батя, дай помогу! — с мальчишеским задором крикнул он.

Сафрон Абакумович застыл на мгновение. Попытался что-то сказать и не смог. К нему шел русобородый голубоглазый сын. Шляпа упала с головы старика. Не выпуская из рук веревочных вожжей, он смахнул с ресниц слезу, повел плечом и неторопливо обнял сына.

— В станице первый георгиевский кавалер, — густо бася и похлопывая по плечу сына, сказал Сафрон Абакумович. — Жуковы от зависти лопнут. Не зря говорят: русский мужик ни с мечом, ни с калачом шутить не любит. Спасибо, сынок, обрадовал отца! Наклал, значит, вражине от полного брюха?

Тихон неотрывно смотрел в непривычно подобревшие отцовские глаза.

— Похудел, сынок, а так ничего, соколом выглядишь. В кости широк, стать ожогинская, крепкая, ну, а мясо нагуляешь.

Глаза старика увлажнились. Тихон хотел обнять его, но он отстранился.

— Будя, будя! Не баба…

И сам, смущенный этими словами, потупился. Не годится, чтобы дети видели его растерянность, плохой пример для молодежи.

Тихон, взволнованный, достал кисет, скрутил цигарку, выбил кресалом искру из кремня, раздул трут. Лицо отца дрогнуло. Из-под свисающих бровей он следил за сыном. Будто не замечая его осуждающего взгляда, Тихон выпустил облако дыма.

— Брось травить табачищем воздух, — голос отца прозвучал глухо, повелительно.

— Привычка, батя, фронтовая.

— Привычка-а!.. Вредная привычка, ненужная.

Как в давно забытые дни, Тихон не посмел ослушаться, смял недокуренную цигарку в пальцах. Старик вновь подобрел, глаза прояснились. Когда Тихон подошел к коню, отец отстранил его.

— Сам сделаю, отдыхай, сил набирайся.

Старый конь повернул к отцу морду, хватал влажными губами за бороду, а отец тихонько ворчал:

— Будя, будя, ишь, целовальник нашелся!

Насухо вытер соломенным жгутом конскую спину, подвел к колодцу, сильными руками вытащил большое ведро, оно дрожало и качалось на цепи.

— Пей, пей, Гнедко, во здравие.

Отвел Гнедка в конюшню, легко перемахнул прясло из сосновых жердей, поманил рукой сына. Оба подошли к развесистой пихте.

— Пихта! — сказал старик, пытливо вглядываясь в сыновнее лицо. — Чуешь, как пахнет? Дух захватывает. А ты табачищем воздух травишь.

Тихон насупился.

— Отвык я, батя. Там все порохом, гнилью пропитано: без курева нельзя. Уж забыл, как и багульник цветет. Война!

Отец сделал рукой протестующее движение.

— Не войной человек живет, а трудом. Смотри, радуйся. Мастерица-то весна какие ковры на лугах повыткала — куда человеку, — старик перекрестился и, недоверчиво глянув на сына, добавил: — Велика сила всевышнего!.. Эдак-то… Нахватался, поди, тама всяких бредней, вот и сумление гложет. По старинке жить станешь или как?

Тихон задумался. Улыбка сошла с его лица. Хотелось избежать этого разговора, он и сам еще многого не понимал.

— Что же молчишь, аль язык задубел?

Тихон решительным движением выдернул кисет, задымил. Изумленный таким оборотом, отец хотел было вырвать цигарку, но вовремя остановился. Обдумывая что-то, долго молчал. Изменился сын. Когда-то озорные, горячие глаза похолодели, остыли. В зрачках притаилась решительность, беспощадность. Что-то властное, мужское отличало каждое движение сына.

— И водку, поди, лакать приучился?

Тихон сплюнул цигарку на землю, ответил:

— Всяко, батя, приходилось. Война!.. А по старинке, видать, не проживешь… Не спрашивай, я и сам блудаю в потемках. Дай очухаться — все напрямик выложу.

Старик насупился.

— Ладно, батя, не сердись. Все образуется, разберемся. А курево можно и бросить.

— Зелен еще, сынок, вот и не понимаешь, о чем беспокоится старое сердце. Разве в табаке дело? Кури, коли приятно. Не принято в нашей семье, но не спорить же из-за пустяков. Я, сынок, о том: родился человеком — голову в грязь не роняй. Время-то смутное, как без батюшки-царя Русь выстоит? Вот о чем думать надо, а табак что. Как хошь, но к нам, старикам, надо прислушиваться. Молодость плечами, может, сынок, покрепче, ну, а старость — головой.

Нагнулся к роднику, напился. Вытерев рукавом рубахи мокрые усы, опять заговорил:

— Били турок, французов, японов, плохо ли, хорошо ли, а били. А теперь как? Сам знаешь — стая без гусака гибнет… Сердце щемит. Подумать только, фронт перед супостатом без приказу открыли — тоже мне герои!

Все ниже и ниже склонял голову Тихон. Не мог и не хотел спорить.

— Не я, батя, один, — наконец уронил он. — Вся Уссурийская дивизия снялась.

— Вся? — изумился отец. — Кто же такую громадину с места сдвинул?

— Один солдат-большевик. Расстреляли его перед строем, ну, а мы утром порешили иных офицеров, избрали солдатский комитет, и пошла заваруха.

— Говорунов расплодилось, как лягушек на болоте, квакают, а что к чему — не поймешь. А ты как?

— Не разобрался еще, одно знаю — говоруны разные бывают. И сорока свое верещание за песню выдает. Но сколь ни прикидываю, а вот правда, наша крестьянская правда, у них, у большевиков.

— Они веру, сынок, рушат, фронт открывают. Русь губят.

— Они ли губят? Подумать надо.

Тихон достал из кармана «Воззвание к солдатам всех воюющих стран».

— На вот, почитай, что Ленин пишет.

Отец взял протянутый сыном листок. Видеть глазами то, что Ленин сам писал, ему еще не приходилось.

— Сам Ленин или кто другой писал?

— Генерал отрицал, а солдат перед смертью поклялся. «Ленин, — говорит, — писал, чтобы солдаты правду знали».

— Перед смертью человек не лжет. Почитаю, обязательно почитаю. Добрый слух о Ленине идет.

Тихон добавил твердо:

— А о том, отец, не беспокойся! Головы не уроню, чести не потеряю.

Возвращались домой молча. Каждый думал о своем, наболевшем и еще непонятном.

ГЛАВА 2

Тихое утро. Розоватый дым поднимался в небо и таял в синеве. Над Уссури кружили крикливые гуси. На повети пропел петух, захлопал крыльями; замычал теленок.

Солнце еще не взошло. Сиреневые сумерки бросали длинные тени. Четко вырисовывался одинокий кедр на утесе. Тайга дремала в предутренней тишине. Никли над рекой ивы.

Тихон засмотрелся на знакомые места. Любил он предутренний час. Всю ночь снилась ему котловина, отравленная немецкими газами. Слышались хрипы задыхающихся солдат, стоны умирающих, предсмертное ржание коней… Сближались в молчаливом рукопашном бою спешенные драгуны, пытаясь прорвать кольцо окружения, вырваться из клубов ядовитого газа, но завеса пулеметного огня отбрасывала их назад. Безостановочно свистела над головой шрапнель…