Началась новая однообразная тюремная жизнь. Утром надзиратель всовывает в форточку кусок хлеба и воду. Задавать вопросы не разрешается. В ответ на мое обращение, – нельзя ли получить карандаш и бумагу, – получил внушительный пинок надзирательским сапогом.
Так потекли однообразно дни за днями, отмечаемые черточкой ногтя на стенке каземата.
Жажда общения с людьми с каждым днем усиливалась. Безумно хотелось хоть какому-нибудь живому существу задать вопрос, услышать человеческий голос. Но стены каземата мрачно молчали, храня и себе много тайн и человеческих страданий.
Через несколько дней неожиданно слышу какие то глухие стуки в стену моей камеры. Вначале недоумеваю. Вдруг меня осеняет мысль, и я понимаю, что это другая жертва подает мне условные сигналы.
Вспомнились рассказы о своеобразной тюремной азбуке, но которой переговаривались заключенные с соседними камерами, узнавая одни от другого все новости тюремной жизни.
Но что мог я ответить на эти закономерные звуки?
Беспомощно постучал кулаком в глухую стену, давая понять своему соседу о моем пребывании.
Бессильная злоба охватила меня от сознания, что рядом сидящий живой человек не может со мной говорить из-за моего незнакомства с тюремной азбукой.
Однажды, после семидневного одиночного заключения, глубокой ночью вдруг заскрипели засовы моей камеры. Этот неурочный лязг железа невольно заставил меня вздрогнуть и насторожиться.
Дверь отворилась, и в камеру втолкнули весьма солидную фигуру в военной шинели с оборванными знаками различия.
Вид живого человека наполнил все мое существо неиз’яснимой радостью. Ведь я уже не один.
В голове невольно промелькнул одни из лозунгов:
– «Жить стало лучше, жить стало веселее».
Я готов был броситься на своего незнакомца и целовать, целовать без конца это живое существо.
Не успел привратник задвинуть железный засов двери, как я уже засыпая вопросами своего нового соседа.
Усевшись рядом, последний мрачно осмотрел обстановку камеры и с опаской покосился на меня.
Он оказался тоже полковником, но не авиации, а кавалерии, и только что совершил свой последний кавалерийский рейд в тюремном вагоне из места расквартирования его полка до города Ашхабада.
Наговорившись вдоволь и рассказав ему о всех превратностях судьбы, я убедился, что мой кавалерист такой же «опасный преступник», как и я.
На другой день сосед не совсем уверенно сообщил, что ехавшие с ним в вагоне арестанты беседовали между собою о пытках и избиениях. Сам он этого пока еще не испытал.
Помню, как тогда я ему наивно ответил, что не верю подобным рассказам, и это ни больше, ни меньше, как провокация. Первое знакомство с тюрьмой меня еще малому научило. Так велика и наивна была вера в справедливость существующего порядка.
Далее события развивались в нарастающем темпе, и скоро мы оба уже, не сомневались в правдивости кошмарных рассказов о средневековых издевательствах над человеком.
Дней через пять совместного сидения снова ночью заскрипел засов, открылась дверь, и голос привратника об’явил:
– Немедленно собирайся с вещами. Куда, зачем нас хотят вести – ничего неизвестно. Сборы были коротки. Все наше движимое и недвижимое имущество находилось на нас.
Несколько позже, несмотря на конспирацию, мы узнали причину перемены камеры. Оказалось, одни из заключенных, не вынося пыток, вырвался из рук палачей и, выбежав из конвейера, бросился с третьего этажа в пролет лестницы. После больницы, последний с переломанными ногами и руками был помещен в нашей «уютной» комнатке.
После итого случая все окна и пролеты лестниц были заделаны решетками. Последняя возможность покончить с собой таким путем отпала. Жертва не могла ускользнуть из рук следователя, хотя бы и на тот свет. От нее требовалось обязательно раскаяние в несодеянных страшных преступлениях с указанием завербованных участников заговора.
Ночной путь наш оказался очень коротким. Пройдя мимо двери № 21, нас втолкнули и камеру № 19, каковая и приютила меня до 30 июля. И ней я окончательно познал цену советской демократии и испытал на себе работу конвейера.
Камера № 19
Несмотря на некоторый уже тюремный стаж, неожиданности одна за другой поражали меня.
Позже я неоднократно на себе испытывал магическое действие скрипа засовов на нервную систему в ночное время. При этом звуке все находящиеся в камере вскакивают и, дико озираясь, ждут дальнейших событий. Состояние это понятно, так как обычно ночью уводят приговоренных на расстрел.
Пойдя в камеру, я невольно остановился пораженный. Это была уже не тихая одиночка, а достаточно людное общежитие. Спертый, зловонный воздух ударил и нос. Какой то человек с громадной копной седых полос сорвался с места и дико, бессвязно бормоча, замахал руками перед моим лицом.
Выкрики этого помешанного и десяти устремленных горящих глаз подействовали крайне угнетающе. Мелькнула мысль:
– «Это вероятно камера для душевнобольных».
Общество помешанных, шпионов, диверсантов, вредителей, террористов, как я представлял новую кампанию, мне совсем не улыбалось.
Но каково же было мое удивленно, когда я услышал голос:
– Привет т. полковнику, и вы здесь?
Другой подходит вплотную и, протягивая руку, произносит:
– Не узнаете? Полковник Измайлов. Ничего, у нас компания неплохая, чувствуйте себя как дома, и рассказывайте новости.
Все это пронеслось, как сон. Но передо мной стояли живые фигуры полковника Измайлова и наркомздрава Факторовича.
На душе стало как то легче, и даже продолжающиеся выкрики душевнобольного не действовали так удручающе.
Все эти «от’явленные преступники» не стали казаться такими страшными, как минуту назад, а наоборот, что-то теплое почувствовал я к этим людям, близким себе по общему несчастью.
Я сам впоследствии испытывал чувство радости, когда в камеру приводили нового человека. Каждое слово его жадно ловилось, всем хотелось узнать, что делается там, в другом мире, отделенном от нас глухой решеткой.
После первого знакомства, меня и моего соседа засыпали вопросами. Мы, в свою очередь, также жадно интересовались порядками тюремной жизни и ожидающими нас перспективами.
Ночь прошла незаметно. Утром началось более близкое знакомство с жильцами камеры № 19.
Последняя представляла квадратную комнату в 10 метров с переменным составом обитателей от 10 до 14 человек. Кроме вышеуказанных знакомых, в ней находился начальник железнодорожного депо, вина которого заключалась только в том, что его бабушка была по происхождению немка. Обвинялся он в фашизме. Но что конкретно это означало – никто из нас не имел представления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
