Гоцман попытался улыбнуться мальчику, но вместо улыбки лицо исказила гримаса боли. С трудом справившись с собой, он подмигнул маленькому скрипачу.
Тот, робко улыбнувшись, подмигнул в ответ.
Глава вторая
Одесский железнодорожный вокзал — вернее, то, что от него осталось после отступления румыно-германских войск, — был окружен густой цепью молчаливых солдат. Они стояли, преисполненные важностью своей миссии, сурово поглядывая на горожан и не отвечая на их робкие вопросы.
На перроне собралось, должно быть, все городское начальство. Тут были и высшие чины округа, и работники горкома, и начальники из прокуратуры и МВД. Блестели штыки карабинов почетного караула. Молчаливо поблескивал надраенной медью оркестр.
Казалось, над всеми этими принаряженными людьми витает видимое глазу облако нервозности. То и дело кто-нибудь из ожидающих бросал нетерпеливый взгляд на часы — то на свои, то на вокзальные, то на соседские, — подходил к краю платформы и вглядывался в даль, туда, где маневровый паровоз, часто пыхтя, отгонял на запасной путь вагоны.
Следователь МГБ майор Максименко — высокий, худощавый, лет сорока, с недовольным лицом — на ходу прошелся взглядом по малярам, которые торопливо подкрашивали фронтон чудом уцелевшего вокзального пакгауза. Почувствовав его взгляд, маляры быстрее замахали кистями. «Видал, как зыркнул?» — молча спросил пожилой маляр у своего юного напарника. «Ага», — так же молча ответил вспотевший от напряжения напарник, окуная кисть в ведерко.
Оглядываясь на их работу, Максименко чуть не наткнулся на пожилого рабочего, который, морща лоб, старательно бормотал себе под нос:
— «Товарищ Маршал Советского Союза, одесский пролетариат рад приветствовать вас и в вашем лице… и в вашем лице…» Тьфу ты, от же ж понаписали… Та хай вин не замоется! — Испуганно оглянувшись по сторонам, рабочий продолжил: — «…И в вашем лице нашу могучую партию, мудрое советское руководство и армию-освободительницу». О, ты кажи, а?..
…На перроне между тем маялись ожиданием двое, неуловимо похожие друг на друга. То ли выражением лиц, напыщенных и раздраженных, то ли покроем широких костюмов, пошитых из дорогого трофейного материала. Один был чуть потолще, другой — чуть постройнее. Это были первый и второй секретари Одесского горкома Кумоватов и Телешко.
К уху Кумоватова склонился неизвестно откуда появившийся вестовой. По мере того как он шептал, на квадратном лице секретаря горкома постепенно проступало недоумение. Он даже брови приподнял, что было грозным признаком недовольства, хорошо знакомым подчиненным.
— Как это неизвестно? — заговорил наконец Кумоватов. — Выяснить и доложить!..
Вестового как ветром сдуло. Кумоватов бросил нервный взгляд на циферблат трофейной «омеги».
— «Неизвестно»! — передразнил он кого-то. — Битый час уже торчим!
— Зря мы его встречаем, — негромко произнес придвинувшийся ближе к шефу Телешко. — Задницей чую — зря…
Лицо Кумоватова снова замкнулось.
— Обком приказал — стой и не дергайся… Сам Кириченко…
— Обком!.. — с сарказмом отозвался Телешко. — Сегодня его к нам сослали. А завтра?.. «Кто его встречал? Первый секретарь горкома со своим замом!» А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!.. И нас за ним по веревочке! А обком будет в чистеньком ходить…
Оба говорили еле слышно, чуть двигая губами, а Телешко еще и размеренно кивал, так что со стороны можно было подумать, первый секретарь горкома советуется с замом по вопросам исключительной важности. Тем не менее оба сочли необходимым оглянуться — так быстро, что сторонний наблюдатель опять-таки подумал бы, что первый и его правая рука просто поежились или передернули плечами.
Телешко придвинулся ближе к шефу.
— Это как пойдет, — пробормотал Кумоватов. — Завтра американцы сунутся к нам со своей бомбой, и Жуков снова на коне.
— А может, не сунутся?
— Кто?
— Американцы.
— Сунутся, — уверенно предрек Кумоватов. — Ты чего, о речи Черчилля забыл?
— Ну, дай бог, дай бог… Тьфу ты, то есть не дай бог, конечно, — торопливо поправился Телешко. — Но…
И оба снова замолчали, каждый о своем.На другом краю того же перрона неспешно, заложив руки за спину, прогуливались два офицера с узкими серебряными погонами военно-юридической службы — военный прокурор округа полковник юстиции Мальцов и его помощник майор Кречетов. Выражение их лиц было точно таким же, как у Кумоватова с Телешко, — застыло-размеренным.
— М-м-м-да… — говорил Мальцов еле слышно. — Маршала Победы — командующим округа!.. Ну, им там виднее, конечно. Тем более маршалов много, не его одного на округ кинули… Нас это не касается… Наша задача — законность и порядок в армии. Работали и будем работать… — Он откашлялся, прикрыв рот ладонью, и продолжил, глядя на собеседника: — Хотел вас, Виталий Егорович, в Москву рекомендовать. Но теперь уж придется немного отложить, не обессудьте…
— Ничего, товарищ полковник, — откликнулся Кречетов. — Я не спешу.
Офицеры негромко посмеялись. Первым оборвал смех Мальцов. Глядя на его круглое лицо, на котором проступило досадливое выражение, резко посерьезнел и Кречетов…
…У стены вокзала начальник Управления военной контрразведки МГБ Одесского военного округа — худощавый полковник с ястребиным лицом — распекал бледного офицера спецсвязи:
— Что значит —«нет связи»?! Вы в своем уме?! Вам что тут, сорок первый год?! Маршал едет — и без связи?! Как… Чтобы… Твою мать!.. — захлебнулся полковник. — Через три минуты доложить! Бего-ом..
Провожая взглядом спину офицера, начальник контрразведки вытер вспотевший лоб платком. Повернулся к своему заместителю, полковнику Чусову, но увидел Кумоватова, неслышно приблизившегося сзади.
— Доложитесь, Алексей Иванович…
Это было сказано вежливо, но требовательно — именно так, как имеет право говорить первый секретарь горкома КП(б)У. Тем более что по аттестации, которую проходили в начале войны партийные работники всех уровней, Кумоватов был старшим батальонным комиссаром, а в 1943-м получил звание полковника. И начальник контрразведки, отведя неприязненный взгляд от квадратного лица Кумоватова, буркнул себе под нос:
— Маршал Жуков задерживается…
— Почему? — Брови Кумоватова прыгнули вверх, он оглянулся на маячившего рядом Телешко. — И насколько?
Но начальник контрразведки, сухо козырнув, пошел прочь.Выдержав секундную паузу, вслед за ним двинулся и полковник Чусов.
Дома у Гоцмана пахло лекарствами — остро и тревожно. Сам Гоцман огромной, тяжело дышащей глыбой громоздился на кровати, рядом с ним с озабоченным лицом сидел судмедэксперт — немолодой, седоусый подполковник медицинской службы Арсенин. Вслушивался в биение сердца через стетоскоп.Фима Полужид, теребя в руках тюбетейку, нервно кружил по комнате и непрерывно что-то рассказывал, не обращая внимания на то, что никто его не слушает:
— …Та он и с детства такие номера откалывал. На Пересыпи как-то три некрасивых пацана привстали на дороге, как шлагбаум… Повытягали из карманов перья-кастеты и сами себе смелые стоят. С понтом на мордах — сделать нам нехорошо. Так Дава, ни разу не подумав, пожал им сходу челюсти… Они с такого «здрасте» побросали свой металлолом, схватили ноги в руки и до хаты — набрать-таки еще пять-шесть солистов до ансамбля. Ну, при такой заветренной погоде неплохо ж пробежаться… Таки нет! Он встал столбом.
— Фима, — еле слышно пробасил Гоцман, с трудом разлепив веки, — закрой рот с той стороны. Дай доктору спокойно сделать себе мненье.
— Мне не мешает, — отозвался Арсенин, откладывая стетоскоп и открывая потертый саквояж, стоявший на полу.
При виде шприца, извлеченного врачом из саквояжа, Фима умолк и, пятясь, поспешил ретироваться.
Галерея, на которую он вышел, вилась вокруг дома, старого одесского дома — давно вышедшего на пенсию инвалида, знававшего лучшие времена. И двор был такой же — похожий чем-то на двор Сеньки Шалого и еще на сотню других одесских дворов. Были тут и полуобгоревший каштан со стволом, иссеченным осколками недавней войны, и разрушенная авиабомбой стена каменного сарая, и покосившаяся голубятня, небрежно выкрашенная в синенький мирный цвет…
И конечно, тут была своя тетя Песя. Она смотрела на Фиму подозрительно и с любовью, как умеют только много пожившие одесские тети.
— Шо у нас случилось?
— Пара малозаметных пустяков, — любезно ответил Фима, облокачиваясь о перила. — Вам что-то захотелось, мадам Шмуклис?
— Немножечко щепотку соли. Эммик, такое счастье, надыбал глоссика…
