Читаем без скачивания Мария - Хорхе Исаакс

Я онемел пред всей этой красой, – напрасно я думал, будто память о ней оставалась нерушимой: ведь иные мои стихи, вызывавшие восторг соучеников, хранили лишь бледный ее отпечаток. Бывает, войдя в ярко освещенный бальный зал, где гремит музыка, где шуршат и благоухают наряды прелестных женщин, мы встретим ту, о ком мечтали в восемнадцать лет: ее беглый взгляд обожжет наше лицо, ее голос сразу заставит умолкнуть все другие голоса, ее цветы оставят за собой неведомый аромат, и тут на нас низойдет небесное блаженство – слова замирают на устах, слух отказывается ловить ее голос, глаза не могут следить за ней. Но когда душа очнется, в памяти вновь возникает она, уста наши тихо поют ей хвалу, и эта женщина, звук ее речи, ее взгляд, ее легкие шаги но ковру вдохновляют нашу песнь, и слушателям она кажется прекрасной. Так небо, просторы, пампа и горные вершины Кауки смыкают печатью молчания уста созерцающего их человека. Нельзя одновременно видеть и воспевать великую красоту мира; она поневоле возвращается к нашей душе лишь в бледном отражении неверной памяти.

Еще до заката солнца я увидел белеющий на склоне горы родительский дом. Приближаясь к нему, я жадно всматривался в купы ив и апельсиновых деревьев, среди которых вскоре замелькали огни, светившиеся в окнах.

Наконец-то я вдыхал незабываемые запахи сада, возникающего у меня на глазах. Подковы моего коня уже высекали искры из каменных плит патио. Я услышал радостный крик: то был голос моей матери. Когда она обвила меня руками и прижала к груди, в глазах моих потемнело: невыразимое счастье потрясло мое юное сердце.

С трудом узнавал я в окруживших меня девушках сестер, которых оставил маленькими девочками. Мария стояла рядом со мной, потупив глаза, опушенные длинными ресницами. Яркий румянец залил ее лицо, когда моя рука, соскользнув с ее плеча, коснулась талии. И в ответ на мой сердечный порыв она улыбнулась сквозь слезы, словно ребенок, после долгого плача успокоенный материнской лаской.

Глава III

Какой нежный был у нее голос!

В восемь часов мы собрались в столовой, обращенной окнами на самую живописную, восточную, сторону. Вдали темнели обнаженные горные хребты на фоне 8вездного неба. Дыхание пустынных просторов, пролетая по саду, доносило до нас аромат цветущих розовых кустов. Переменчивый ветерок временами затихал, s тогда слышался ропот речной воды. Природа стремилась показать всю красоту своих ночей, словно приветствуя возвращение друга.

Отец занял место во главе стола, а меня посадил справа; мама, как всегда, села слева от него; сестры и малыши расселись как попало, и Мария оказалась напротив меня.

Отец, поседевший за время моего отсутствия, поглядывал на меня с довольным видом и улыбался своей особой, лукавой и доброй, улыбкой, какой не видывал я ни у кого другого. Мама почти ничего не говорила, она была слишком счастлива. Сестры наперебой угощали меня закусками и сластями, и каждая, услышав мою похвалу или встретив изучающий взгляд, заливалась краской. Мария упорно прятала от меня глаза. Но всякий раз, когда взгляды наши невольно встречались, я любовался красотой и блеском, обычно отличающими глаза женщин ее народа. Свежие алые губы, очерченные четко и изящно, лишь на мгновение приоткрывали ослепительную белизну зубов. Пышные темно-каштановые волосы были, так же как у моих сестер, заплетены в две косы, в одной косе красовалась пунцовая гвоздика. На Марии было легкое светло-голубое муслиновое платье, но всю грудь до матово белой шеи закрывала тонкая пурпурная шаль, и видны были только корсаж и юбка. Когда она отбрасывала за спину косы, соскользнувшие о плеч во время хлопот за столом, я любовался изящным изгибом ее рук и холеными, словно у королевы, пальцами.

Ужин закончился, слуги убрали скатерть; один из них начал читать «Отче наш», и хозяева подхватили молитву.

Потом мы с родителями повели задушевную беседу. Мария взяла на руки малыша, который заснул, уткнувшись в ее подол, сестры пошли вместе с ней в детскую: все они любили Марию и оспаривали ее привязанность.

Когда девушки вернулись в гостиную, отец на прощание поцеловал каждую в лоб. Мама хотела, чтобы я посмотрел приготовленную для меня комнату. Сестры и Мария уже перестали дичиться, им тоже не терпелось поглядеть, какое впечатление произведет на меня ее убранство. Комната находилась в конце галереи, идущей по фасаду дома; подоконник единственного ее окна шел вровень с письменным столом; сейчас обе рамы и решетки были распахнуты настежь и в окно заглядывали ветви цветущих розовых кустов, придавая еще более нарядный вид столу, на котором стояла прелестная ваза голубого фарфора, полная лилий, ирисов, гвоздик и лиловых колокольчиков. Белый тюлевый полог был раздвинут и подвязан к столбикам кровати широкими розовыми лентами; у изголовья заботливая материнская рука повесила изображение скорбящей богоматери, перед которой я молился еще ребенком. Несколько географических карт, удобные кресла и красивый умывальник дополняли обстановку.

– Какие чудесные цветы! – воскликнул я, увидев и те, что заглядывали из сада, и те, что стояли в вазе.

– Мария помнит, как ты любил их, – ответила мама.

Я повернулся к Марии, чтобы поблагодарить, и на этот раз глаза ее выдержали мой взгляд.

– Мария, – сказал я, – сбережет их где-нибудь для меня. Ночью, во время сна, вредно держать в комнате цветы.

– Правда? – спросила она. – Ничего, эавтра я поставлю новые.

Какой нежный был у нее голос!

– Неужели их так много?

– Очень много; каждый день будут свежие.

Мама поцеловала меня, а Эмма протянула мне руку. Мария, тоже слегка пожав мою руку, улыбнулась, как улыбалась в детстве. И эта улыбка с ямочками на щеках – улыбка девочки, первой моей детской любви, – неожидан-«но расцвела на лице Рафаэлевой мадонны.

Глава IV

…В комнату ворвался аромат цветущего сада

Я заснул спокойно, как в детстве, когда меня убаюкивали волшебные сказки старого слуги Педро.

Мне приснилось, будто Мария ставила свежие цветы на мой стол и, уходя, задела полог кровати своей воздушной муслиновой юбкой в голубых цветочках.

Когда я проснулся, птицы звонко распевали, порхая в листве яблонь и апельсиновых деревьев, а стоило мне приоткрыть дверь, как в комнату ворвался аромат цветущего сада.

Я тут же услышал чистый и мягкий голос Марии: детский голос былых времен, но более глубокий и как бы уже способный выражать все оттенки, нежности и страсти. Ах, сколько раз потом среди сна звенел в моей душе отзвук этого голоса и глаза мои тщетно искали вокруг тот сад, где ранним августовским утром я увидел ее такой прелестной!

Девочка, чьи невинные ласки были мне дороже жизни, не будет уже теперь подругой моих игр, но золотыми летними днями она вместе с сестрами станет сопровождать меня в прогулках; я буду помогать ей ухаживать за любимыми цветами; в вечерних беседах я услышу ее голос, встречу устремленный на меня взгляд, и мы будем сидеть совсем рядом.

Наспех приведя себя в порядок, я распахнул окно и в одной из аллей сада увидел Марию и Эмму. На Марии было более темное платье, чем вчера, а пурпурная шаль, повязанная как пояс вокруг талии, двумя широкими концами спускалась на юбку. Длинные волосы, разделенные пробором, закрывали спину и грудь; обе девушки расхаживали босиком. Мария держала фарфоровую вазу, спорившую белизной с ее руками, и срезала распустившиеся за ночь розы, небрежно отстраняя недостаточно свежие и пышные. Смеясь и болтая с подругой, она то и дело погружала румяное, как роза, личико в огромный букет. Заметила меня Эмма; Мария поняла, что я их вижу, и, не оборачиваясь, упала на колени, чтобы спрятать босые ноги, быстро развязала затянутую на талии шаль и, набросив ее на плечи, сделала вид, будто поправляет розы. Так прекрасны были, наверное, дочери наших предков, собирающие на рассвете цветы для алтаря.

После завтрака мама позвала меня к себе в рукодельную.

Эмма и Мария вышивали, сидя подле нее. Когда я появился, Мария вся вспыхнула: должно быть, вспомнила, как я застал ее врасплох поутру.

Мама готова была видеть и слышать меня непрестанно.

Эмма, осмелев, засыпала меня вопросами о Боготе; мне пришлось описать и блестящие балы, и новомодные дамские туалеты, и самых красивых женщин, известных в высшем обществе. Все слушали, не прерывая работы.

Мария украдкой поглядывала на меня или тихонько перешептывалась с подругой. Когда она встала, чтобы показать маме свое вышивание и спросить совета, я увидел ее тщательно обутые ножки; в легкой, полной достоинства походке сказывалась и непокоренная гордость ее народа, и прелестная скромность христианской девушки. Глаза у нее так и загорелись, когда мама выразила желание, чтобы я дал ей и Эмме несколько уроков грамматики и географии, – они были не очень осведомлены в этих науках. Мы пришли к решению, что занятия начнутся дней через шесть – восемь, а я тем временем выясню знания каждой из них.