Рад ли? По глазам и не скажешь. Бегают, на Федора не смотрят, и на мясистом, утратившем привычный лиловый оттенок носу повисла капля пота. Нервничает? Или боится? Кого? Его, Федора? А что теперь бояться, когда его хворостиной можно перешибить? Да и за что бояться? Никому из присутствующих он зла не желает. Даже Евдокии, которая пыталась его убить, а уж Августу и подавно.
– И я рад, Август Адамович, что свиделись. – Все-таки он улыбнулся. Вот только улыбка, видно, получилась не очень, потому что Август поежился и попятился. Кем же Федор стал за эти годы, в какое чудовище превратился, если самые близкие люди его боятся?
– Август, не трогай его, пусть сначала поест. – Евдокия с полной миской чего-то дымящегося, вкусно пахнущего уселась на табурет перед лежаком, велела: – Ешь, Федя!
– Игнат, – поправил Кайсы мрачно. – Нет больше Феди, а есть Игнат Вишняков. Привыкайте, если не хотите, чтобы его обратно на каторгу спровадили или и вовсе пристрелили как бешеного пса, без разбирательств. Игнат он отныне.
– Хорошо, – Евдокия кивнула и велела строго: – Ешь, Игнат.
– Айви? – Не мог он есть, не узнав правды.
– Потом. – Евдокия мотнула головой. – Сначала ешь, а потом мы тебе все расскажем, все по порядку. Мы здесь для того и собрались, чтобы тебя не мучить, Фе… – она осеклась и закончила: – Игнат.
И Федор ел, потому что снова выяснилось, что голод его терзает не человеческий, а звериный. Съел все, что дала ему Евдокия, а потом посмотрел на безучастного Кайсы, сказал: – Мне бы во двор…
– Нечего тебе на двор, вот тут ведро есть, Игнат. – Евдокия говорила ласково, успокаивающе. – А мы выйдем.
– Я сам выйду. – От стыда и собственного бессилия кровь прилила к лицу и дышать снова стало тяжело.
– Сам так сам. – Кайсы отлепился от печного бока, подошел к лежаку. – Давай помогу.
И помог, подхватил беспомощного Федора под мышки, стащил с лежака, погодил немного, дожидаясь, пока тот упрется босыми пятками в земляной пол, а потом сказал:
– Ну, вперед!
Шли медленно. Каждый шаг давался Федору с неимоверным усилием, если бы не стыд пополам с болью, он бы, пожалуй, не дошел. Но он дошел. Снаружи была ночь или поздний вечер. Низко, прямо над вершинами подступающих к дому косматых сосен, висела нарождающаяся луна, и звезды казались особенно крупными, яркими.
– Где мы? – спросил он, опираясь плечом на шершавый сосновый ствол.
– Евдокии покойного мужа охотничий домик. Он охотником был знатным. – В голосе Кайсы послышалось уважение. Отец Айви был знатным охотником, чем и гордился. – В городе тебе сейчас оставаться опасно, вот и решили спрятать тут, пока на ноги окончательно не станешь. Чего смотришь? Думаешь, если сейчас еле стоишь, то и дальше так будет? Не будет, Игнат, браслет на тебе, а сила его в тебе. Сейчас, когда Евдокия тебя из Нижнего мира выдернула, дело веселее пойдет. Опомниться не успеешь, как оклемаешься. Это я тебе обещаю.
– А что еще вы мне обещаете? – Федор оттолкнулся от дерева, сделал шаг и упал, но не застонал, сжал зубы с такой силой, что и воздух сквозь них проходил с трудом, не то что слова. – О чем вы все молчите? Что происходит?
– Расскажем. – Кайсы поднял его за шкирку, как кутенка, и, не слушая возражений, перекинул через плечо. – Нагулялся, хватит на сегодня.
Дверь, ведущую в охотничий домик, он распахнул пинком, Федора положил, почти швырнул, обратно на лежак, отошел к печи и снова достал свой нож. Воцарилось молчание, такое тягостное, что от него зазвенело в ушах. И голос Федора в этой гробовой тишине прозвучал громко, как ружейный выстрел:
– Где Айви?!
Кайсы вздрогнул, и лезвие ножа прочертило на ладони кровавую полосу. Август с Евдокией переглянулись.
– Она не хочет меня видеть таким? Страшится?
– Феденька, – прошептала Евдокия, и Кайсы ее не поправил, лишь отер окровавленную руку о штаны. – Феденька, многое случилось, пока тебя не было.
Он уже понял, что случилось многое, увидел в их глазах, во взглядах растерянно-виноватых. Теперь он хотел знать правду, хотел знать, бросила ли его Айви.
– Федя, – Евдокия присела перед ним, попыталась погладить по волосам, но он дернулся, стряхивая ее руку. – Я не знаю, как…
– Скажи ему правду, – подал голос Кайсы. – Он не такой хиляк, каким кажется.
Вот только сам Кайсы в этот момент вдруг показался Федору стариком, едва ли не старше Акима Петровича. Поблекла его лихая, дикая красота, а взгляд, который он вперил в Федора, сделался тусклым, неживым, и Федор перестал дышать, а обожженные руки враз сковало не болью, а нестерпимым холодом.
– Айви больше нет, – сказал Кайсы, и щека его дернулась.
– Как… нет? – Он не желал такое слышать и понимать отказывался.
– Нет. Из этого мира моя дочь ушла. Уже давно, больше пяти лет назад. – Его зрачки сощурились, сделались по-кошачьи узкими. И сам он в этот момент был похож на кота, дикого лесного хищника, смертельно опасного. – А ты ведь ничего не почувствовал? – Тонкие губы Кайсы скривились в горькой улыбке. – Не почувствовал ее муку за своими страданиями? Вот и я не почувствовал… И кто мы с тобой после этого? Имеем ли право называться отцом и мужем?
– Нет! – Федор замотал головой. Кайсы не понимал, говорил не то, потому что не знал, что Федор видел Айви в Нижнем мире. Пусть не человеком, а ласточкой, но видел! И перышко она ему подарила.
Перышко… стало вдруг очень важно найти его, вернуть себе, сжать в руке, почувствовать его шелковую прохладу.
– Где оно? – Федор уже не говорил, он кричал, и от крика его вздрагивал огонек стоящей на столе свечи.
– Что, Феденька? – спросила Евдокия.
– Перышко. В моих вещах… было. Кайсы, где мои вещи?
– Все здесь. – Евдокия суетливо достала из-под лежака его котомку, и Федор, не обращая внимания на боль в пальцах, принялся искать в ней то единственное, что имело для него значение. Нашел, сжал в ладони, прижал к щеке, успокаиваясь от этого ласкового прикосновения. Они просто не знают, не понимают, что его ласточка жива!
– Ты ее видел? – спросила Евдокия шепотом, и взгляд ее сделался еще более страдальческим, чем был до того. – Видел в Нижнем мире?
Он кивнул, не в силах сказать больше ни слова.
– Человеком? – А теперь в голосе Евдокии слышалась надежда, и в Федоровы руки она вцепилась, не опасаясь причинить ему боль. – Феденька, ты видел ее человеком? Разговаривал с ней?
– Нет. – Холод, сковавший тело, прошел, переплавился в уверенность, что случилось что-то непоправимое, что-то такое, с чем ему никогда не справиться. – Я не видел ее человеком и не разговаривал. Но я ее чувствовал! – Он снова сорвался на крик. – Она касалась меня крылом. Она подарила мне вот это! – Он разжал пальцы, чтобы все увидели лежащее на окровавленных бинтах ласточкино перо. – Смотрите! Видите? А вы говорите мне, что ее нет…
– В этом мире нет. – Кайсы сунул нож за голенище сапога. Лицо его сделалось привычно невозмутимым. – И в Нижнем, стало быть, тоже нет.
– Как такое может быть? Где она тогда? – Разговор этот был дикий, неправильный, и Федору начало казаться, что он сошел с ума. Пусть бы так, пусть он лишился остатков разума, только бы Айви оказалась жива.
– Она потерялась, – сказал Кайсы. – Потерялась между мирами…
– Хватит! – Федор сжал виски руками. – Вы все говорите какой-то бред! Позовите Акима Петровича, только ему одному я поверю.
– Федя… – Молчавший все это время Август сглотнул, кадык его дернулся на исхудавшей, покрытой сизой щетиной шее. – Федя, и Акима Петровича больше с нами нет. Ты только не кричи, не мечись. Ты послушай нас, Федя. Исповедь мою послушай. Это ведь из-за меня все…
Он снова замолчал, сник, уронив уже полностью покрытое испариной лицо в ладони.
– Август, не надо, – попросила Евдокия, но как-то несмело, неуверенно. – Не сейчас.
– Сейчас. – Он отнял руки от лица, перевел воспаленный взгляд с Евдокии на Федора. – Сколько лет я с этим живу, Дуня? Сколько ждал, чтобы покаяться? Я расскажу! Хуже, чем есть, ему уже не станет, что может быть страшнее, Дуня?..
