В русской науке и в представлениях российской общественности XX в. сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, основные научные усилия были направлены на решение вопроса о начале русского книгопечатания, становление которого и сегодня тем не менее остается темным пятном в политической и культурной истории Российского государства. Мы до сих пор не можем убедительно ответить, кем, где и когда были напечатаны так называемые анонимные издания, в большинстве своем предшествовавшие деятельности первого известного нам русского печатника Ивана Федорова. Именно это имя стало символом революции в истории книжного знания и книжной культуры Московского государства. Дьякону московской церкви Николы Гостунского Ивану Федорову, его соратнику Петру Тимофееву Мстиславцу посвящены многие сотни работ, раскрывающих различные аспекты их деятельности в России и за ее рубежами. Однако продолжение деятельности русских первопечатников, работа их московских последователей и преемников, при которых книгопечатание широко вошло в церковную и государственную жизнь, стало неотъемлемой частью русской культуры, основой народного образования, изучено много хуже, чем деятельность и жизнь первопечатников.
И до революционных событий начала XX в., и в советское время эта проблематика разрабатывалась совершенно недостаточно, редко привлекая внимание ученых. Доказательством тому является отсутствие даже на рубеже XX и XXI вв. не только фундаментальной, но и просто подробной истории Московского печатного двора[2], который во второй половине XVI и в XVII в. был не только фактом своего времени, но и важным фактором развития русской и общеславянской культуры.
Очень много для понимания истинного значения московского книгопечатания сделали прежде всего библиографы XIX и XX вв., введя в научный оборот сведения о сотнях сохранившихся ранних московских изданий. Труды В.М.Ундольского[3], И.П.Каратаева[4] и многих других и сегодня незаменимы при изучении проблем раннего славянского книгопечатания; неизвестные издания в XX в. открывали чаще всего не историки книги, а археографы и книговеды.
В 1956 г. в Москве была издана и сегодня остающаяся основополагающей работа А. С. Зерновой «Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII вв.: Сводный каталог». В книгу вошли полные библиографические описания всех изданий Московского печатного двора XVI и XVII вв., экземпляры которых в то время были известны. А. С. Зернова учла 501 московское издание (109 названий) наиболее важных для функционирования государства и Русской православной церкви книг. На основании именно этого каталога крупнейший книговед, специалист в области истории раннего книгопечатания в Европе Н.П. Киселев сделал выводы, во многом определившие дальнейшее развитие исторических исследований в области русского книгопечатания. Н.П.Киселев, опираясь на данные Сводного каталога, выдвинул и аргументировал положения, которые были очень четко им сформулированы и вполне соответствовали господствовавшей в это время в советской науке концепции, отрицавшей значение христианской культуры и христианской книги. Н.П.Киселев утверждал, что «культурное и общественное значение книгопечатания было сведено к производству пособий для церковных служб. И меньше всего думали… о книгопечатании как орудии просвещения… Никаких взаимоотношений, никакой связи с современной жизнью, с политическими событиями или политическими идеями… содержание печатных книг до Петра I не имело»[5]. По мнению ученого, почти 90 % изданий Печатного двора фактически обслуживали литургическую функцию Церкви и представляли относительное значение только для узкого круга православного священства. Такая оценка раннего московского книгопечатания, высказанная известным ученым и им убедительно для своего времени аргументированная, фактически на много лет определила ситуацию, при которой даже общие курсы истории культуры не учитывали раннее русское книгопечатание как существенное (тем более важное) явление.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Ситуация в науке резко изменилась в конце 1960 – 1970-х гг., когда появились работы, посвященные и печатной книге как явлению культуры, и самому Печатному двору. К сожалению, и в это время еще не было преодолено влияние прежней концепции (например, появляется теория о том, что Московский печатный двор использовался для получения прибыли от реализации вышедших изданий), хотя, как будет показано ниже, до середины 30-х гг. XVII в. книги продавались «почем в деле стали»[6]. Продолжали сохраняться и представления, когда-то вошедшие в науку, о непопулярности печатных изданий в сравнении с рукописными, о нераскупаемости многих отпечатанных книг, о систематической выдаче сотрудникам Печатного двора жалованья книгами, о том, что печатная книга оседала только в Москве и Подмосковье.
Однако изменение духовного климата и общих концепций духовного развития России в 1960-х годах привело к принципиальному пересмотру роли Государева московского печатного двора в истории русской культуры. Работы Е.Л.Немировского[7], С.П.Луппова[8], А.И.Рогова[9], А.С. Демина[10]и многих других радикально изменили представления о раннем книгопечатании и в науке, и в общественном сознании. Однако мало было, исходя из вполне справедливых, но общих представлений, объявить господствующую концепцию неправильной. Необходимо было детально аргументировать, доказать и осознать реальное ведущее значение московских изданий в жизни русского средневекового общества. Эта теоретическая задача имела и самое широкое практическое значение, так как речь шла о доказательствах необходимости тщательного сохранения, изучения, описания не только спасенных временем рукописей, но и сохранившихся экземпляров старопечатных изданий, к которым во многих государственных хранилищах относились (да и до сих пор[11] еще относятся!) достаточно небрежно.
Что касается истории самой типографии, то для ее исследования имелась уникальная репрезентативная и фактически всесторонняя источниковая база. Речь идет о давно известном архиве Приказа книг печатного дела (или Приказа книгопечатного дела), знаменитом фонде РГАДА № 1182[12]. До конца 1970-х гг. фонд хотя и многократно использовался, но никогда не исследовался как единый комплексный источник.
Эта задача в какой-то степени была выполнена только в 1980-1990-х гг.[13]Однако и сегодня архив Печатного двора недостаточно исследован наукой, мало или почти неизвестен даже тем, кто тщательно следит за всеми новинками в истории русской традиционной культуры. С этой точки зрения вполне справедливым остается тезис о том, что XXI век – век подлинников, и задачей науки является не только тщательное исследование как известных, так и неизвестных источников, раскрывающих путь российского духовного развития, но и предоставление широкой общественности возможности с ними знакомиться[14].
Для того чтобы объективно и доказательно аргументировать тезис о ведущем значении деятельности Московского печатного двора в культурной, церковной, политической жизни своего времени и в просвещении народа, необходимо убедительно ответить на два основных вопроса.
Прежде всего: какие книги и для каких целей на Московском печатном дворе издавались?
Второй вопрос – на какие круги общества были рассчитаны издания Московской типографии – решается в зависимости от ответа на вопросы о количестве разных типов издаваемых книг, т. е. о тиражах различных изданий; о цене печатной книги и ее реальном распространении и бытовании (использовании) в русском обществе своего времени.
