бы сказать, что Педерсен не был так впечатлён, как я — он смотрел на красивого незнакомца с едва заметным оттенком презрения, вероятно, одураченный его почти небесной красотой, и отнеся его к легковесным. Но ведь ум Педерсена никогда не был столь силён, как утверждала графиня.
— Тори, это Микаэль Анджело. А это моя дорогая дочь Виктория Беллона, нежно именуемая Тори.
Я фыркнула. Знаю, что не должна была позволять себе этого, но ничего не могла с собой поделать. Во-первых, что за нелепое имя. Во-вторых, как сдержаться при мысли о том, что моя мать питает ко мне нежные чувства.
— Вас назвали в честь мастера эпохи Возрождения или одного из черепашек-ниндзя? — спросила я раньше, чем смогла одернуть себя.
Мужчина смотрел на меня холодными, отстранёнными глазами, такими карими, что они казались почти чёрными, но внезапно его взгляд заострился, сфокусировавшись на мне, и он плотно сжал губы. Ему явно не понравилось то, что он увидел.
— Тори, не говори глупостей! — трель смеха матери действовала мне на последние крупицы моих нервов. — Черепашки? — никто никогда не уличил мать в том, что она разбирается в популярной культуре. Если бы они не дали мне свободного доступа в интернет, я бы тоже ничего не знала. — Не обращайте на неё внимания, монсеньор. Она слишком молода для своего возраста.
Монсеньор? Был ли этот мужчина кем-то вроде священника? Конечно, в его прекрасном лице и глазах присутствовал аскетический оттенок, но рот был слишком чувственным для праведника. А потом он заговорил, и всё стало намного хуже.
— А сколько ей лет, графиня?
Господи, его голос был неописуем. Роскошный и тёплый, полный музыки, жизни и мощного обольщения, даже когда его лицо было холодным и отстранённым. Даже самый уродливый мужчина в мире с таким голосом мгновенно уложил бы женщин на спину. Это было до неприличия несправедливо, что бог растратил столько даров на одного человека.
Графиня напряглась, но улыбка её не дрогнула.
— Вы не хуже меня знаете, монсеньор. Ей уже почти двадцать пять.
Он уставился на меня, как фермер на свинью, приготовленную к забою.
— Без малого опоздали.
— Конечно, монсеньор. Если бы сегодня не пришло известие, мы были уже готовы избавиться от неё.
Я развернулась, потрясённая спокойной смелостью её слов, подтверждающих все мои догадки.
— Избавиться от меня?
Но графиня никогда не обращала внимания на мои вопросы.
— Если вы считаете, что она слишком стара, то мы не можем ждать следующего ребёнка.
Следующего ребёнка? О чём, чёрт возьми, они говорили?
Мужчина продолжал пристально смотреть на меня, и мне показалось, что я вижу неприязнь в его тёмных глазах. Что же ему во мне не понравилось, кроме моего остроумного вопроса о его имени? Он покачал головой.
— Мы не можем позволить себе ждать ещё восемнадцать лет. Ей придётся это сделать.
Ладно, с меня хватит. И хотя я не смогу сразиться с незнакомцем в рукопашном бою, было ясно, что перчатка была брошена, и графиня больше не скрывала того, что они уготовили для меня.
Я пересекла комнату и села, оказавшись на полпути между моей неподходящей матерью и темноволосым незнакомцем.
— Сделать что? — спросила я. — Ждать кого? Избавиться от меня?
Графиня позволила своему холодному взгляду скользнуть по мне, словно я была неприятной помехой, но на этот раз она ответила мне.
— Мы оба это знаем, Тори. Ты всегда была умным ребёнком, несмотря на все свои недостатки. Дело в том, что ты была воспитана и рождена с определённой целью, и эта цель исчезает, когда тебе исполняется двадцать пять лет. К счастью, от монсеньора пришло известие, что тебя наконец-то призовут. Педерсену было бы очень больно избавляться от тебя.
Я даже не потрудилась взглянуть на своего амбала-наставника. За все годы нашего знакомства он ни разу не выказал никаких эмоций. Я предполагала, что он был невосприимчив к боли. Но это задумчивое выражение стало ещё сильнее, и он едва ли походил на человека, освобождённого от тяжкого долга.
— Но… но почему? — сказала я, когда смогла перевести дыхание. — Призовут для чего? Кто я такая?
Тишина в комнате становилась всё более напряжённой, и графиня, верховная хозяйка, неловко заёрзала на стуле своей костлявой задницей. Педерсен тоже ничего не сказал, и только незнакомец мог меня просветить.
— Я бы сказал, что самый важный вопрос тут, кто ты такая? — сказал мужчина с голосом ангела. — А ответ заключается в том, что ты… Виктория Беллона, древнеримская богиня войны и…
— Ты хочешь сказать, что меня назвали в честь древней богини войны, — поправила я.
Он оказался не из тех, кто любит, когда его перебивают.
— Нет, — сказал он. — Ты и есть римская богиня войны или, по крайней мере, её новое проявление. И ты — моя жена.
От этого у меня перехватило дыхание. Итак, не довольствуясь тем, чтобы просто убить меня, они собрались сначала поиграть со мной, приведя сумасшедшего красавца, чтобы подразнить меня.
— Да, конечно, — сказала я. — Мне почему-то кажется, что я забыла о свадебной церемонии.
Я умолкла под его пристальным взглядом, и он снова повернулся к женщине, которая якобы родила меня.
— Вы забыли упомянуть её неприличный язык. Ваша задача состояла в том, чтобы воспитать её, как подобает званию. Отсутствие должного почтения вызывает тревогу.
Я открыла рот, чтобы сказать ему, куда он мог бы засунуть своё должное почтение, но графиня заговорила первой.
— И она больше не девственница. Мне кажется, я ясно дала это понять. В самом деле, от неё больше хлопот, чем пользы, монсеньор. Я бы посоветовала вам подождать, пока не появится следующий, более подходящий кандидат.
Следующий? Что за фигня? Но монсеньор покачал своей красивой головой.
— У нас нет такой возможности. Девственность не имеет никакого значения, так как договоренность — это всего лишь формальность. И она научится следить за своим языком. Я заберу её.
«Заверните её, ребята, она уже готова», — с горечью подумала я. Я пристально посмотрела на него.
— А что, если я не хочу уезжать?
