заставить его заткнуться. Иван Степаныч то и дело заводил со мной мысленные беседы, пытаясь склонить на свою сторону. Я сходу огорошил его плохой новостью: мол, зря ты на Карла поставил, он проиграет, это известно совершенно точно. С этого момента разговоры насчёт «а давай со мной к шведам» прекратились. Ставить на проигрывающую сторону гетман не хотел. Собственно, в этом и крылся главный мотив его тайной, а затем и явной присяги Карлу Двенадцатому. Теперь же, в новых обстоятельствах, Иван Степаныч то и дело заводил беседы на тему: «А может, Августу Второму присягнём?» Не стоит приводить слова, которыми я охарактеризовал своё отношение к такому феерическому идиотизму. Судя по всему, старый интриган и профессиональный иуда уже не мог жить без предательства. Судорожные поиски господина подальше от своей резиденции, чтобы не мешал традиционно воровать, могли привести к краху Северного союза — который после Полтавы будет восстановлен в полном объёме. В политике он соображал, а значит, предложение переметнуться к саксонцу было осознанной диверсией, а не старческим маразмом.
Всё время до утра я осваивался в оболочке этого старика. Лет десять назад он, конечно, ещё мог всем кузькину мать показать, но не сейчас. Извините, в шестьдесят девять даже мои современники выглядят, прямо скажем, «не айс». И даже вельможные паны типа Мазепы, при лучшем питании и медицине, какое существовало здесь, далеко не блистали крепким здоровьем. Впрочем, на увлечении Ивана Степановича противоположным полом возраст мало отразился. Достаточно было Мотрю Кочубей вспомнить. Его крестницу, между прочим: в эти времена подобное сродство считалось на одном уровне с кровным, так что можно себе представить чувства Василия Кочубея, когда он узнал, что его старый боевой товарищ соблазнил дочку… Сказаться больным? Никто не удивится, и возможно, немного разгрузят старика от насущных вопросов. Вот Кочубея и Искру точно приведут ко мне — к Ивану Степанычу то бишь — на суд. Ими придётся заниматься лично. А до того немного понудеть о головной боли.
К слову, этим недугом гетман действительно страдал. Судя по симптомам, голова у него болела от гипертонии, а поскольку лечить данную болезнь было принято либо кровопусканием, либо настойками, Мазепа предпочитал последнее. «Метание руды» он вполне прогрессивно считал варварством. Стоит ли накатить стаканчик, по его обыкновению? А если меня развезёт, а в это время гетман перехватит «управление»? Не стоило так рисковать, мало ли, что учудит этот тип.
А кстати, почему он был полностью одет среди ночи? Память «реципиента» тут же подкинула информацию: разговаривал с Пилипом Орликом, который поехал встречать обоз с Искрой и Кочубеем. Обещал к утру доставить. Затем была тайная встреча с иезуитом. И незадолго до моего «подселения» поляк отъехал из Борщаговки в сторону Польши — повёз Лещинскому письма. Снова покопался в памяти Мазепы и, невзирая на его беззвучные вопли, ознакомился с содержимым оных. Ничего необычного: верноподданические заверения в адрес Карла Шведского, обещания военной и продовольственной поддержки. О зимних квартирах пока речи не было. Судя по всему, Иван Степаныч верил, что Русский поход шведов завершится в Москве ещё до зимы.
«Мы работаем с Мазепой уже пять лет», — между прочим, я не удержался и процитировал «реципиенту» отрывок из письма Станислава Лещинского, датированное 1708 годом. — И ты думал, что это никогда не откроется?'
«Победителей не судят, — хмуро ответил Мазепа. — Я веровал, что Каролус победит».
«Веровать надлежит едино лишь в Господа Бога, — насмешливо-назидательным тоном подумал я, адресовав эти слова гетману. — Всё остальное нуждается в тщательном анализе… Вот тебя та вера и сгубила. А подумал бы головой, всё могло обернуться иначе».
«Так ведь и обернётся, ежели мы с тобою свою выгоду блюсти станем… Ведь ты не москаль, ты из казацкого рода, сам говорил…»
«Не смей рода моего касаться, старый ублюдок, — рассердился я. — Ты моего предка на аркане в Крым вёл, и, если бы не Самойлович, который тебя перехватил… Что ты с Самойловичем сделал — помнишь, урод? Помнишь. Потому заткнись».
Старик благоразумно затих: он уже знал, что в такие минуты со мной спорить бесполезно. Копаться м моей памяти он не мог, знал только то, что я считал нужным ему сообщить. А за окном уже наливался розовым золотом восход. И вместе с первыми лучами солнца в хату пожаловал гость.
2
— Доброго утра, пане гетман.
— И тебе доброго утра, Пилип. Привёз?
— Привёз, пане гетман. Оба здесь, твоего решения в страхе Божием дожидаются.
— Веди сюда, говорить с ними желаю. С глазу на глаз.
— Разумно ли, пане гетман? — я заметил в глазах этого красавца — Орлика — тревогу. — А если задумали худое?
— Они же в цепях, — хмыкнул я, стараясь как можно точнее воспроизвести надменное высокомерие, какое часто проявлял Мазепа к поверженным врагам. — Ведь так, Пилип?
— Именно так, пане гетман, однако же…
— Вот и веди их сюда — в цепях. Поговорим…
Несмотря на разгар лета, Мазепа по утрам мёрз. Оттого и носил подбитый шёлком и мехом кунтуш, снимая его лишь ближе к полудню и являя миру роскошный польский кафтан. Запахнув плотнее полы кунтуша, я с удобством расположился в резном кресле с бархатной подушкой на сидении. Старик я, или где? А Иван Степаныч был не прочь обставить свой быт с некоторой роскошью. Что ж, для его возраста простительно. А вот как поставить себя, когда Орлик приведёт «подарочек» от Петра Алексеевича? Как поступить? Ведь царь отправил Мазепе этих двоих с предписанием «казнить смертью» — настолько велико было доверие.
Кочубея с Искрой доставили довольно скоро. Как я и думал — именно в цепях, притом оба имели весьма непрезентабельный вид: церемониться с ними никто не собирался.
— Оставь нас, — с нажимом сказал я, заметив, что Пилип явно вознамерился поучаствовать в допросе.
Тот нехотя удалился, имея при этом неприятно удивлённый вид: до сих пор гетман ничего не скрывал от своего генерального писаря, и более того, Мазепа никогда раньше не разговаривал с оным в таком тоне… Дверь закрылась. Небось, стоит сейчас, приникнув ухом к щели и теряясь в догадках, почему Иван Степаныч внезапно переменился в своём отношении к дальнему сроднику. Ну, ну, пусть погадает на кофейной гуще. С ним я после поговорю.
А пленников, брошенных передо мной на колени, я разглядывал добрую минуту. Грязные, вонючие, заросшие, в цепях — оба имели крайне хмурый и подавленный вид. Ничего хорошего для
